Царскiй опричникъ № 22 (2001)
Руслан Бычков
Революционер на троне
"Великий Пётр был первый большевик,
Замысливший Россию перебросить,
Склонениям и нравам вопреки,
За сотни лет, к её грядущим далям.
Он, как и мы, не знал иных путей,
Опричь указа, казни и застенка,
К осуществленью правды на земле.
................................................
Дворянство было первым Р.К.П. -
Опричниною, гвардией, жандармом…"
(М.Волошин)Во-первых, рискуя прослыть мракобесными и ретроградными, мы, гласно исповедуя православно-монархический "символ веры", можем убеждённо повторить за одним из разработчиков доктрины т. наз. "официальной народности" в царствование Императора Николая Павловича, русским историком Николаем Полевым: "Первым законом в преуспевании России должно быть православие, самодержавие и народность - краеугольный камень, на коем зиждется счастье и слава Русской земли".
Во-вторых, идя на риск заработать репутацию национал-прогрессиста и даже революционера, мы, столь же гласно признаём в каждой из сих перечисленных трёх "коренных стихий" русской церковно-государственной и национальной жизни наряду с неподвижностью и устойчивостью, приличествующей камню, наличие и некоторой "динамики" (на которую указывает, кстати, и столь часто употребляемое идеологами отечественной монархической государственности слово "стихия" применительно к православию, самодержавию и народности).
Скорбная годовщина (200-летие злодейского убиения св. Царя-мученика Павла), послужившая поводом для настоящего собрания, побуждает нас более сосредоточить внимание на вышеобозначенном "динамическом", консервативно-революционном аспекте "первого закона преуспевания России"…
Пристальнее вглядевшись в отечественные дела давно и недавно "минувших дней" и "преданья старины глубокой" не составляет труда заметить примечательнейшую черту Русского Самодержавия - а именно, внушительную плеяду государей, по отношению к коим с полным на то основанием приложимо определение: революционер на троне. Вот, к примеру, несколько вольнодумно-ироничное, но в принципе своём верное рассуждение о сем свойстве Русской Монархии, принадлежащее А. С. Пушкину: "Все Романовы ломали что-нибудь. Первый из них уничтожил свой Уговор (имеются в виду, очевидно, некие "кондиции", ограничивающие Царскую Власть; по некоторым данным такого рода "акт" был подписан Михаилом Феодоровичем до помазания на Царство - Р. Б.); второй, миролюбивый Алексей, изгнал своего любимого патриарха, нанёс удар духовенству; третий, неосмысленный глупец, со слабою волей, вместе со своей дорогой сестрицей Софией, фактически уничтожил Боярскую Думу, которая впрочем немного стоила и сама разрушилась… Четвёртый Романов сбрил нам бороды и послал нас в школу…".
Продолжим этот ряд, придав однако тону нашему подобающее при разговоре об августейших особах благоговение, и выскажем, что и приснопоминаемый Государь-мученик Павел Петрович, "осьмой Романов" (ежели считать лишь царственных особ мужеского пола из Дома Романовых), отнюдь не чужд был намерений чего-нибудь "сломать". Всё непродолжительное царствование его наполнено деяниями явно "революционного" свойства. Мы не станем, за недостатком времени, вдаваться в подробное рассмотрение событий и планов павловской "революции сверху". Никто, как кажется, из среды русских православных монархистов, не нуждается в том, чтобы ему доказывали что Государь Император Павел Петрович отнюдь не сумасшедший на троне, не тиран и не самодур. Для всех из означенной среды, как кажется, очевидны и рыцарская доблесть и прямодушная честность сего Монарха, его неусыпное попечение о благе вверенного ему народа и державы. Весьма точно заметил в своих записках А. Коцебу, написавший: "народ … был счастлив. Его … никто не притеснял. Вельможи не смели обращаться с ним с обычною надменностью; они знали, что всякому возможно было писать прямо государю и что государь читал каждое письмо. Им было бы плохо, если бы до него дошло о какой-нибудь несправедливости; поэтому страх внушал им человеколюбие. Из 36 миллионов людей по крайней мере 33 миллиона имели повод благословлять императора, хотя и не все осознавали это".
Здесь всё, повторимся, ясно. И мы видим свою задачу не в том, чтобы ещё один раз констатировать, что "народного" Царя убили "господа"-масоны. Это ни в малой мере не проясняет истоков монархической "революции сверху" в русской истории. Должно же иметь смысл, причём высший смысл, обращённый к грядущим далям России, то, повторяя bon mot Пушкина, что "все Романовы ломали что-нибудь". Сходным с нашим вопрошанием задаётся современный исследователь Алексей Михайлович Песков, автор весьма дельной монографии "Павел I" (М., 1999). "Когда Иван IV пролагал нам дорогу в Царствие Небесное, - пишет он, - его трепетали и всепреданнейше возгласили Грозным. Когда Пётр I апостольским жезлом вбивал в нас сознание исторического долга перед отечеством - его ужасалися и всеподданнейше нарекли Великим. Когда за то же самое принялся Павел I - его убили".
Сам же указанный историк намечает и ответ на прозвучавший вопрос. Он говорит о Павле I: "У него были не те современники. Они быстро угадали его мифологическую сущность, и его царствование скоро разменялось на цикл скверных анекдотов. В сюжетах этого длинного цикла, как в кривом зеркале, напечатлелись все черты его исторического сана. Царский гнев предстал истерикой душевнобольного, царская воля - манией идиота, царская милость - капризами деспота, царский суд - расправой тирана. Сам же император Павел Первый превратился в карикатуру на Петра Великого". Надобно заметить при сем, что царский гнев, царская воля, царская милость и царский суд продолжали "о себе" оставаться теми, что они есть. Однако "современники", т. е. царское окружение, долженствующее быть посредствующе-передающей средой для царских волений от трона к народу, действительно, пользуясь словами А. Пескова, были "не те". Иными словами, дворянство, бывшее некогда вернопреданной Опричниной у Грозного Царя, гвардией, "первой Р.К.П." у "первого большевика" Петра Великого, отказывалось быть тем же для Павла Первого.
В данном случае мы имеем дело с опасностью, грозящей всякой мифологической сущности, для всякой вообще вещи, обладающей сакральным статусом. Ибо, по словам святых Отцев, самой высшей радости с неба стоит только коснуться земли, чтобы быть причастною скорби. Самой чистой небесной истине стоит только смешаться с прахом земным, чтобы оказаться под угрозою превратиться в "каррикатуру", разменяться на "цикл скверных анекдотов"… Что и говорить, ежели и Самоистина, Сам воплотившийся от Пречистой Девы Марии Господь Иисус Христос должен был пройти путём поруганий, хулы и страданий, дабы сделаться виновником спасения мiра.
Посему-то, Христианство издревле, можно сказать, воспитывало в последователях своих, говоря словами К. Н. Леонтьева "скептическое, даже до крайностей пессимизма, пожалуй, расположенное доходить отношение ко всем почти европейским выводам и продуктам". Здесь под словом "европейские" имеются в виду прогрессистские выводы о возможности сколь-нибудь прочного "безпроблемного", комфортабельного, гуманистического, "опричь указа, казни и застенка" устроения здесь на земле. Лучше не будет - возвещает в согласии с Преданием церковным К. Леонтьев. Не будет, "ибо надобно придти соблазнам" (Мф. 18,7). "Лучше не будет,- совершенно справедливо говорит и привлечённый нами к свидетельству историк А. Песков,- В такой стране самая что ни на есть народная власть - это власть от Бога, от Михаила Архангела, от всех сил безплотных: то есть ничем не ограниченная, непредсказуемая, карающая мечом и милующая огнём".
Но при установленной крайней неустойчивости дольнего, земного бытия совершенно необходимым подчас оказывается и делание революционное. Сказано: "горе мiру от соблазнов: ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит" (Мф. 18,7). Насущно необходимо, чтобы всегда были кто-то, кто подобному человеку, "соблазнившему малых сих", повесили бы "мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской" (Мф. 18,6). Подобный порядок вещей, во всяком случае, имеет продолжиться до тех пор, пока не "пошлет Сын Человеческий Ангелов Своих, и соберут из Царства Его все соблазны и делающих беззаконие, и ввергнут их в пещь огненную: там будет плач и скрежет зубов" (Мф. 13, 41-42).
Удачно подводит итог подобным рассуждениям Ф. М. Достоевский в "Дневнике Писателя" за 1876 год. "Мы революционеры, - заключает он,- так сказать, по собственной какой-то необходимости, так сказать, даже консерватизма". Сия-то необходимость побуждала наших благоверных Царей, подобных Петру Великому и Павлу I, говоря словами заметного германского теоретика "консервативной революции" Эдгара Юлиуса Юнга, "разрушать из глубочайшей воли к сохранению".
Выродилось боярство во времена Государя Иоанна Грозного, - Государь учреждает Опричнину, создаёт себе новое, опричное дворянство. Сходным образом перестало быть опорою Трона дворянство во времена Павла Петровича, - и вся, обычно недостаточно понимаемая, заинтересованность Государя в делах Мальтийского Ордена, представляет из себя не что иное, как попытку пересоздать российское дворянство, попытку в чём-то аналогичную Опричнине.
Прибавим к сказанному, что готовность к тому, чтобы не подавить, а возглавить революцию (а это и есть, согласно А. Мёллер ван дер Бруку, точный смысл революции справа, революции из необходимости консерватизма, "консервативной революции") обнаруживалась в Павле Петровиче ещё в бытность его наследником Престола. Об этом сохранилось любопытное свидетельство в записках генерала Беннигсена. Он сообщает: "…Павел обыкновенно жил в Гатчине, где у него находился большой отряд войска. Он окружал себя стражей и пикетами; патрули постоянно охраняли дорогу в Царское Село, особенно ночью, чтобы воспрепятствовать какому-либо неожиданному предприятию. Он даже заранее определил маршрут, по которому он удалился бы с войсками своими в случае необходимости; дороги по этому маршруту по его приказанию заранее были изучены доверенными офицерами. Маршрут этот вёл в землю уральских казаков, откуда появился известный бунтовщик Пугачёв (…) Павел очень рассчитывал на добрый приём и преданность этих казаков" ("Исторический вестник", № 5-6 1917).
Упомянутый нами выше "умный немец" Э. Ю. Юнг является автором примечательной книги "Господство неполноценных, его развал и замена новым райхом" (1927). Неполноценность, господствующую и поныне, лучше всего проясняют слова Ницше: "всего глубже подорваны в наше время инстинкт и воля традиции: все установления, обязанные своим происхождением этому инстинкту, противоречат вкусу современного человека". Инстинкт и воля Традиции - вот что отличает человека полноценного от человека неполноценного, "современного". Надобно ли после всего сказанного объяснять, что мы связываем "развал" господства неполноценных с грядущим Русским Царём во главе преданных ему анархической вольницы кровожадных, диких казаков и дисциплинированного Ордена новых опричников..
"Все Романовы ломали что-нибудь" - серьёзно пошутил "самый умный человек в России" (по характеристике Императора Николая I). Не вполне, стало быть, безпочвенна и надежда наша, что обрящется некий Романов "номер икс", или лучше сказать "омега" (или близкий к Романовым, быть может даже по мистическому, духовному "усыновлению" - согласно некоторым пророчествам), который разломает либеральный псевдо-райх неполноценных и воздвигнет на его обломках Русский Райх "на тысячу лет".
В сем многотрудном православно-революционном делании земным образцом и небесным покровителем да послужит ему св. мученик Император Павел. Революционер на троне. Консервативный революционер.
