Царскiй опричникъ № 23 (2001)
Руслан Бычков
Третье слово "троесловной формулы" русской идеи
"Посреди быстрого падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, при повсеместном распространении разрушительных понятий ввиду печальных явлений, окружавших нас со всех сторон, надлежало укрепить отечество на твёрдых основаниях, на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народная; найти начала, составляющие отличительный характер России и ей исключительно принадлежащие, собрать в одно целое священные останки её народности и на них укрепить якорь нашего спасения"
(С. С. Уваров)На нас, к счастию, не лежит повинность как-либо оправдывать знаменитую "уваровскую триаду", "теорию официальной народности" графа Сергия Семёновича Уварова. Сия "троесловная формула" (по слову М. П. Погодина), на момент своего появления на свет, не сразу и не всеми принятая даже и в русской правой среде,- поистине выдержала "испытание временем" и вплоть до сегодняшнего дня никакие идеологические поиски в области русской национальной идеологии невозможны без того, чтобы как-то не ориентировать себя относительно уваровского "трилистника империи"…
По точному наблюдению С. Лебедева, автора интересного исследования "Альтернатива справа" (СПб., 1999), посвящённого исторической традиции, идеологическим направлениям и перспективам национально-патриотического движения в России: "Уваров точно уловил необходимость единства духовного, политического и национального начал в жизни страны, которые и были выражены в триаде "Православие-Самодержавие-Народность". Не случайно эта условная триада и в наши дни является одним из самых распространённых девизов русских правых. Мало какой из политических формул во всемiрной истории была суждена такая долгая жизнь. Вероятно, только лозунг "Свобода, Равенство, Братство" Великой французской революции, в противопоставлении которому и была создана уваровская триада, может похвастать большим долголетием. Но вряд ли в современной Франции каноническая формула вызывает столько новых толкований и разъяснений, как в современной России.
Для многих современных правых характерно стремление вообще всю русскую духовную культуру свести к этим трём словам. Так, … недавно скончавшийся знаток русской и мiровой философии А. Гулыга считал триаду формулой русской культуры…".
"Как видим, - делает вывод Сергей Лебедев, - перед нами довольно целостная государственно-традиционалистская консервативная идеология, в общем объективно оценивающая положение в России".
Итак, с одной стороны, безспорно "то, что многие лозунги, положения, теории, характерные черты практической политики составляют существенную часть политического идейного багажа современных русских правых, говорит о жизненности "теории официальной народности"". С другой стороны, всё умножающиеся "новые толкования и разъяснения" данной теории свидетельствуют и о некоей свойственной ей "недосказанности", не полной проявленности содержащихся в ней элементов.
Главным образом, речь может идти о "третьем элементе" триады - о народности.
Как при появлении формулы графа Уварова, так и доселе и у сторонников, и у противников её нет согласия в том, что надлежит разуметь под сим понятием.
Дело в том, что "теория официальной народности", как справедливо указывалось выше, рассматривалась её создателем как своеобразный "ответ" на "вызов" Великой французской революции, как попытка выстроить пред разлитием инициированных оной революцией "разрушительных понятий", говоря словами самого С. С. Уварова, "умственные плотины". Но в охваченной революционным брожением Европе периода 1789-1848 гг., идея "народности" ("le principe des nationalites") была введена в оборот ни с какой иной целью, кроме как разрушения европейских традиционных "религиозных и гражданских учреждений",- иными словами, союза Алтаря и Престола. Говоря языком современного обществоведения: "господствующей церкви и имперского абсолютизма".
Далеко не случайно, что сам термин "народность" был привнесён в русский язык в начале 1820-х гг. некоей группой литераторов и критиков, "фрондеров-либералистов" из околодекабристского круга. Как правильно отмечает современный (левых взглядов) исследователь А. Г. Алтунян, все сии "либералисты" были "носителями прежде всего французской, а не немецкой культуры. Идеи же, наполнявшие понятие "nationalite", в значительной степени были идеями политическими и вели свою традицию не столько от Вико и Гердера, сколько от англо-французской политической мысли - Локка, Мильтона, Руссо. Это идея народа как носителя высшего суверенитета и идея народа как единой нации, языкового, географического, государственного единства" ("Народность. История понятия и идеи").
Указанный автор далее справедливо отмечает, что "идея национального своеобразия, выступающая в эстетических концепциях, генетически связана с политической идеей национального суверенитета. Эта политическая идея в своём становлении на протяжении XVIII в. соперничала с идеей абсолютной власти Короля … Она торжествовала свою победу в законодательстве начального периода Великой французской революции и в революционной практике. В первой французской конституции 1791 г. символом-клятвой стала формула "La nation, la loi, le roi". Место, занимаемое понятием-идеей, очевидно, соответствовало придаваемой ему важности. Для носителей европейской культуры начала XIX в. "la nation" стала символом революционной и послереволюционной Франции, её культуры, символом нового века - века свободы и прогресса.
Так, поэт Константин Батюшков, принадлежащий к кружку карамзинистов, увидев сожжённую разграбленную Москву 1812 г., тяжело пережил разочарование в "великой нации" (французах), "великом человеке" (Наполеоне). Он писал в 1814 г.: "La grand nation! Le grand homme! Le grand siecle! - Всё пустые слова, мой друг, которыми нас пугали наши гувернёры" (Великая нация! Великий человек! Великий век!)".
Известный литературовед М. К. Азадовский в 1 т. своей "Истории русской фольклористики" (М., 1958) установил, что в русском словоупотреблении понятие "народность" впервые зафиксировано в 1819 г. в переписке князя П. А. Вяземского (на тот момент отъявленного "либералиста") с А. И. Тургеневым ("либералистом" тож). В связи со всем преждесказанным в высшей степени характерно, что в упомянутом письме П. Вяземского содержатся фразы типа следующей: "мiр начинает узнавать, что не народы для царей, а цари для народов" и т.под.
Характерно также, что слово "народность" оказалось в конце-концов в чести и у советского Агитпропа (наряду с "партийностью" и т.п.).
Сообразуясь с изложенными соображениями, отнюдь не приходится удивляться, что время от времени начинает звучать и некоторая критика "уваровской триады", критика справа.
Нелишним полагаем воспроизвести суждения одного из таковых "критиков справа" - Владимира Карпеца, одарённого поэта-мистика и своеобразного исследователя, подвизающегося на отчасти парадоксальной, отчасти законосообразной грани православно-монархической историософии и герметической традиции. Как и ожидалось, сей автор усматривает "слабое звено" уваровской триады именно в "третьем слове", в "народности".
Своё рассуждение о том, что "под народностью каждый понимает даже не то, что ему любезно, а что любезно его окружению, его группе, его друзьям-приятелям, а то и "спонсорам"" В. И. Карпец предваряет: "но идёт это ещё с XIX века, на мой взгляд. Корни тянутся из так называемой триады "Православие, Самодержавие, Народность". Никто ведь толком не знает, что, во-первых, вкладывать в понятие народности. Православие и Самодержавие - это вещи онтологические. На первом месте, естественно, Православие. Самодержавие подчинено. И Самодержавие - это уже не предмет догмата, а отражающее Царствие Небесное устроение на земле, это зеркало. Но подключение "третьей части" создаёт уже мифологему. То есть когда не-онтологические вещи оказались подключены к онтологическим, сущностным. А с "народностью" Россия много раз в лужу садилась. Прошу извинить меня за грубое слово, но я цитирую. Цитирую негодяя-террориста, но замечательного писателя Савинкова. Он очень точно сказал, когда произошла революция: "А богоносец-то поднасрал"… И сейчас вот, когда толпа московского охлоса глазела на кровопролитие и ещё аплодировала, гикала и гукала, сказать больше и нечего.
И поэтому мы сейчас должны себе очень чётко, жёстко и твёрдо сказать, что для спасения России онтологичны только две вещи - это Православие и Самодержавие" (см. "Путь" № 10-11 1993).
Звучит всё сие внешне довольно таки убедительно, однако позволительно заметить, что у уважаемого "критика справа" в его построения также вкралась "третья часть" - а именно, "спасение России". В связи с чем позволительно спросить: сама-то Россия онтологична или нет? Может быть, ну её, эту Россию, с "поднасравшим" народом-"богоносцем", - и айда миссионерствовать куда-нибудь в Африку (в ту же Эфиопию, где, говорят, тоже есть "православие с самодержавием")… Но ежели подобная перепостановка вопроса ещё способна восприниматься как абсурд (надеемся что традиционалист В. Карпец не разделяет страннолепное мнение о. Серафима (Роуза) (*) о том, что будущее Православия - в обращении насельников африканского континента), то следует попытаться уразуметь, какой смысл сам творец уваровской триады вкладывал в понятие о "народности". Это тем более насущно-необходимо, что С. С. Уварову не удалось вполне истолковать сие, что дало повод ко всем последствующим опытам непонимания и лжепонимания "вопроса о народности"…
(*) - ставим здесь это "мягкое" слово лишь принимая во внимание в основном православную мысль о. Серафима, хотя правильнее было бы сказать прямо - еретическое мнение.
Для начала припомним проведённое выше различение между двумя линиями мысли - условно говоря, "англо-французской" (линия Локка-Руссо) и "германской" (линия Гердера и немецких романтиков), для коих был свойствен принципиально-инаковый подход к "le principe des nationalites". Применительно к первой из них ("англо-французской") вполне справедливо обвинение в не-онтологическом понимании "народности-нации". Данный подход характеризуется некой профанирующей "соборностью снизу", суверенитет которой, оторванный от всякой высшей духовной санкции, предельно имманентизируется, замыкается сам на себя, а в конечном счёте и сами самобытные национальные черты (вослед за нивелированием иерархии, различия внутри наций) имеют тенденцию к упразднению в каком-нибудь очередном "Интернационале"…
Напротив того, подход германский характерен стремлением как раз к онтологизации Нации (знаменитые слова Гердера - "народы есть мысли Бога" - что это, как не пример подобной онтологизации!).
Юлиус Эвола в своё время попытался обобщить отмеченное нами раздвоение европейской мысли в "вопросе о народности". В контексте наших рассуждений некоторые его выводы из работы "Языческий Империализм" достойны упоминания. "Не следует забывать,- призывает Ю. Эвола,- "нация" - это современное изобретение, французское изобретение. Рождение идеи "нации" произошло в эпоху упадка наших феодальных, аристократических и имперских идеалов. Для германской прарасы нацией явлалась совокупность свободных господ властвующего племени - господ, связанных кровью, связанных действиями на едином фронте, готовых с гордостью дисциплины подчиниться воинскому порядку и в одно мгновение вместе со своими вассалами стать мужами dux (вождя), однако, всегда сохраняя при этом независимость, чувство одиночества, принципы различия и соблюдения обособленности в коллективе. То же самое можно сказать в отношении ранних римских аристократических законов. То же самое, mutatis mutandis, можно сказать и об индусских ариях: они не знали "нации", они знали только касту, и каста была для них высшим, духовным, нерушимым принципом порядка и иерархии. То же самое можно сказать и об ариях Ирана: божественный огонь, - hvareno или farr, - несомый их расой, состоял из трёх видов огня, соответствующих трём высшим классам - классу жрецов, господ жертвы, классу воинов и классу глав семейств, связанных между собой, но отнюдь не коллективистскими и "общественными" узами.
Главной чертой нордически-арийских народов является стремление к индивидуальности, к анти-коллективности, выразившееся в их культуре и в их "форме" - вопреки стремлению к смешению, которое характерно для южных народов и рас и для низших форм общества.
Когда властители Запада сделали феодальную аристократию своими врагами, когда они систематически стали направлять свои усилия на создание "национальной" централизации,- Франция была первой в этом процессе,- они начали сами себе рыть могилу. "Общественные власти" - как идущее от короля абсолютистское нивелирование, сопровождавшееся уничтожением всяких преимуществ и отличий и ведущее к установлению единого закона для всех классов - погубили в дальнейшем сам королевский принцип, стали воплощением голоса "народа", массы и, следовательно, их тиранией.
Всякое абсолютистское государство есть анти-аристократическое государство. Всякая централизация пролагает путь демагогии, деградации личности до коллективного уровня.
Индивидуальность, различие, разделение, порядок, основывающийся только на личности и на ясных, чистых, мужественных отношениях между личностями, - таковы наши идеалы.
Национализм - это возврат к тотемизму.
Сверхгосударство как воплощение "абсолютного духа" - маска левиафанической идеи Советов".
Надобно напомнить, что С. С. Уваров был для Германии и немецкой мысли отнюдь не "чужим". Ещё в 1801-1803 гг. он обучался в Геттингенском университете, далее в 1807-09 гг. следует пребывание в Вене на дипломатической службе, сопряжённое с личным знакомством с Фридрихом Шлегелем и Августом Шлегелем, Вильгельмом Гумбольдтом.
"Стоит заметить, - указывает А. Зорин в работе "Идеология "Православия-Самодержавия-Народности" и её немецкие источники", - что идея национального государства в ту пору чаще всего воспринималась как боевой лозунг для разрушения или более-менее глубокого реформирования сословно-династических режимов, господствующих в Европе. Понимание нации как легитимирующей основы государственного строительства облегчало путь к стиранию или, по крайней мере, уменьшению сословных перегородок и оформлению институтов народного представительства, что могло бы позволить различным европейским государствам ответить на вызов, брошенный революционной Францией <…>
Позиция Шлегеля была радикально иной. Опираясь на свою уникальную в тогдашней Европе историческую эрудицию… он видел идеал национального государства в средневековой сословной монархии, где единство народного организма обезпечивалось именно его разделением на корпорации, standestaaten. Такое корпоративное устройство отличало, по его мнению, средневековую монархию от ложноуниверсалистской империи Наполеона, созданной личным властолюбием. Понятным образом, грядущее возрождение и объединение Германии должно было, по его мнению происходить вокруг не Пруссии, но Австрии, в наибольшей мере сохранившей традиционные имперские институты: древнюю аристократию, династию Габсбургов и католическую церковь".
Не подлежит никакому сомнению, что кратко представленный выше проект "имперской средневековой утопии" (А. Зорин) нашёл в графе Уварове полное сочувствие (сам С. С. Уваров в своих воспоминаниях сочувственно писал о ещё одном своём германском единомышленнике (бароне Штейне), который "думал только о Германии, своей дорогой Германии, своей идеальной фантастической стране, которую населяют родовитые бароны, защитники империи, рыцари, заступающиеся за храбрых и за сирот, выборный император, свободные государства, простирающиеся от Эльзаса до восточной Пруссии: картина величественная и туманная, в которой легко находилось место и для современных идей и для традиций эпохи Гогенштауфенов" ("Esquisses Politiques et Litteraire". Paris, 1846)).
Не подлежит также никакому сомнению, что русский аристократ граф Сергий Уваров, изъявляя сочувствие "средневековой утопии" немецких мыслителей, не мог не думать и о своей куда более нежели любая Пруссия или Австрия фантастической и идеальной стране. Стране, в которой, по здравому рассуждению, традиционные имперские институты сохранены в наибольшей полноте чем где бы то ни было в Европе, с её "быстрым падением религиозных и гражданских учреждений". Впрочем, кто же скажет о сем лучше самого гр. С. С. Уварова, в своём Всеподданнейшем докладе Государю в связи с 10-летием своего пребывания на посту министра народного просвещения, напечатлевшего: "…Россия сохранила твёрдую веру в спасительные начала, без коих она не может благоденствовать, усиливаться, жить. Искренно и глубоко привязанный к церкви отцов своих, русский искони взирал на неё как на залог счастия общественного и семейственного. Без любви к вере предков, народ как и частный человек, должен погибнуть. Русский, преданный отечеству, столь же мало согласится на утрату одного из догматов нашего православия, сколь и на похищение одного перла из венца Мономахова. Самодержавие составляет главное условие политического существования России. Русский колосс упирается на нём, как на краеугольном камне своего величия" (см. подр.: "Десятилетие министерства народного просвещения. 1833-1843". СПб., 1864).
За вышевоспроизведёнными рассуждениями полуприкровенно присутствует ещё одно "спасительное слово", которое давно приспела пора выговорить внятно - это слово АРИЙСТВО.
Вполне извинительно и для Фр. Шлегеля и для С. Уварова, что в их построениях не встречается прямого употребления "арийской" терминологии (это связано с тем, что сам термин арийство, как свидетельствует Мирча Элиаде, входит в оборот лишь в 1819 году (**) (термин индоевропейцы - в 1816 г.), широкое же распространение он получит лишь во второй половине XIX в.), но никак нельзя сказать, что она в них не подразумевается.
(**) - нельзя не отметить, что 1819 год - это и год, когда на русском языке впервые прозвучало слово "народность" (см. выше), - во всём этом нельзя не увидеть действия особого Промысла Божия о нашей расе.
Более того, сделанные ими выводы и обретают свой окончательный смысл, полную "кристаллизацию", лишь по приложении к ним, по удостоверении их - печатью арийства. Говоря языком самого Уварова: священные начатки нашей народности - в её праевропейском, арийском "незамутнённом истоке".
Обратимся ещё раз к содержательному труду А. Л. Зорина, откуда извлечём некоторую толику сведений, подтверждающих сказанное. "…В 1808 г., - сообщается в указанном источнике, - вышла в свет книга "О языке и мудрости индусов", представлявшая собой итог многолетнего увлечения Шлегеля Индией. В индийской истории, мифологии, языке и литературе он видел не только истоки всего, что создала европейская цивилизация, но и чаемую им гармонию и целостность поэзии и философии, теории и практики, которая в ходе дальнейшего исторического развития сменилась разъединением и раздроблением. Эта работа произвела на Уварова сильное впечатление. Позднее он послал экземпляр в Петербург Карамзину (***), а главное - глубоко проникся идеей необходимости развития востоковедческих штудий, причём с самого начала эти идеи приняли у него отчётливо политическую окраску. Вернувшись в Петербург, он уже через год выступает с проектом Азиатской академии, ставшим фундаментом его научной карьеры. В этом проекте Уваров наметил грандиозную и едва ли на тот исторический момент осуществимую программу превращения российской столицы в центр востоковедческих исследований, основанную как на географическом положении России между Европой и Азией и специфике её политических интересов, так и на необходимости вернуть современную цивилизацию к её подлинным и незамутнённым истокам (Последнее особенно важно, ибо для сегодняшнего русского человека понятия "Азия" и "Индия" значат не совсем то, что вкладывалось в них ариософски настроенными исследователями начала XIX в. Как мы указывали выше, термин "арийство" на то время ещё не вошёл в широкое обращение, поэтому за полупонятной сейчас для нас "индийской", "азиатско-восточнической" терминологией следует усматривать безусловный арийско-нордический вектор. Об этом, впрочем, кратче и лучше нашего высказался некогда Н. Гумилёв (отнюдь не чуждый православно-ариософским исканиям) в стихотворении "Северный раджа": "мы в царстве снега создадим иную Индию…" - Р. Б.). Уже девятью годами позднее Уваров писал М. М. Сперанскому: "основание и распространение здравых понятий об Азии в её отношениях к России. Вот поприще огромное, ещё не озарённое лучами разума - новое поле славы неприкосновенной - источник новой национальной политики, долженствующей спасти нас от дряхлости преждевременной и от Европейской заразы" (Русская старина. 1886. Т. 88, № 10) … Неудивительно, что Шлегель оказался в числе европейских знаменитостей, которым был послан проект и очень сочувственно на него откликнулся". Архивы сохранили также письмо Ф. Шлегеля Уварову от 27 декабря 1824 г. с просьбой исхлопотать разрешение поднести собрание своих сочинений Государю Императору Александру I. Вообще же говоря, ариософская "нота" в реакции второй половины царствования Императора Александра Павловича - к прискорбию нашему, предмет ещё недостаточно прояснённый для русского национального сознания. Обращение к коему, однако, по нашему суждению, позволило бы нам связать, наконец, распавшуюся у нас в России в катастрофах ХХ столетия - связь времён.
(***) - "в апреле 1811 г. Уваров писал Жуковскому: "Я послал Н.М.Карамзину Шлегеля книгу об Индии, которую и вам советую прочитать" (Русский архив. 1871. № 2. Стб 158)" - прим. А. З.
Итак, наиболее аутентичным выражением для уваровской триады следует признать формулу: "Православие, Самодержавие, Арийство". Лишь будучи понятой таким образом, "троесловная формула" сия обретает надлежащую онтологическую полновесность. В самом деле, при такой постановке речь следует вести не об "этнографических особенностях" (по большому счёту эфемерных, не досязающих до глубин сущего), но о расовом корне, чья бытийная укоренённость, с точки зрения именно Православной Традиции, является несомненной. Действительно, ежели Православное Царство есть в некотором роде "зеркало", "устроение отражающее Царствие Небесное на земле", то белая Арийская раса (и германская пра-раса здесь не имеет никаких преимуществ перед русской пра-расой, с точки же зрения сегодняшнего дня, наоборот, имеет смысл говорить именно о русской расе - как о последнем бастионе Арийства) - есть также некоторым образом "зеркало"; "зеркало", отражающее на земле надмiрное белое блистание ангельских чиноначалий, воинства Небесного.
Опыт многочисленных ангелофаний, запечатленный в Священном Предании нашей Церкви, подтверждает сие. "И вшедша во гроб, видеша юношу седяща в десных, одеяна во одежду белу: и ужасошася" (Мк. 16,5). Ангелы являются белообразными, светлыми арийскими юношами в "ризах блещащихся" (Лк. 24,4). Так, "юноша с лицом, подобным солнцу" руководил св. блаженного Андрея Юродивого, восхищенного некогда "до третьяго небесе" (см. Житие его) и пребывшего вышеестественно в течение целых двух недель в созерцании невидимого мiра. Отметим, что знание о белообразной телесности Ангелов Божиих и "убеленной паче снега" небесной плоти угодников Божиих - "граждан Неба" - есть неотъемлемое достояние арийской древности. Об этом повествует, например, Вергилий, описывая в "Энеиде" Элизиум, "элисейские поля", "жилище блаженных":
"…Там пребывают герои, вкусившие смерть за отчизну,
И певцы, воспевавшие кротко достойное Феба;
Кто изобретеньем усовершенствовал жизнь человека,
Иль, не забыв о себе, и другим воздавал по заслугам.
Белые ленты, как снег, обливают их светлые чела"
(Aeneid. VI, 661-665).Да и во многих верованиях низших рас сохранились воспоминания о Белых богах…
По слову св. Макария Египетского, существует символическая аналогия между ангельской "телесностью", духовным телом "внутреннего человека" и просветлённой плотью "человека внешнего": "Как Ангелы имеют форму и образ, так и внутренний человек имеет ангелоподобный, но вместе с тем подобный и внешнему человеку образ" (Беседа VII).
Напротив, бесы являются в виде темнообразном; в виде смрадных, гнусных "ефиопов", "муринов"-негров. Что, кстати, строго соответствует и древне-арийским представлениям. Вкратце напомним о них словами М. Элиаде: "около 1500 г. до н.э. арии, воинственный индоевропейский кочевой народ навязал свою идеологию завоевателей оседлым земледельцам долины Инда (****). В своих сочинениях арии не слишком льстили аборигенам: последние сравнивались то с чернокожими демонами, то с дасью ("рабами"), примитивными поклонниками фаллоса" ("Dictionnaire des religions". Paris, 1990).
(****) - отметим кстати уж и соответствие сего арийского завоевания известной ветхозаветной "парадигме" завоевания Земли Обетованной. Не углубляясь здесь за недостатком места в данный предмет выскажем лишь, что "нордическая герменевтика" Ветхого Завета есть, на днешний день, наинасущнейшая задача для русской богословской мысли.
Посему и заключим: мы сейчас должны себе очень твёрдо, жёстко и чётко сказать - для спасения России онтологичны только три вещи - Православие, Самодержавие и Народность (понимаемая как Арийство).
Сих-то трёх и надлежит нам всеусильно держаться, да обрящемся и мы в числе тех, коих Тайнозритель созерцал "пред Престолом и пред Агнцем, облечены в ризы белы, и финицы в руках их" (Апок. 7,9).
"И отвеща един от старец, глаголя ми: сии облечении в ризы белыя, кто суть, и откуду приидоша; И рех ему: Господи, ты веси. И рече ми: сии суть, иже приидоша от скорби великия, и испраша ризы своя в крови Агнчи. Сего ради суть пред престолом Божиим, и служат Ему день и нощь в церкви Его: и Седяй на престоле вселится в них. Не взалчут ктому, ниже вжаждут, Не имать же пасти на них солнце, ниже всяк зной: Яко Агнец, иже посреде престола, упасет я, и поставит их на животныя источники вод, и отъимет Бог всяку слезу от очию их" (Апок. 7, 13-17).
