Классики : В. Ф. Эрн
 В начало
 О сайте
 Новости | ФР
 Наука
 Публицистика
 Классики
 Современники
 Дайджест
 Дезинфекция
 Патранойя
 Aziопа
 Форум БрК
 Русские дневники
 Ресурсы
 Редакция
 Поиск

Владимир Францевич Эрн
Христианское отношение к собственности
(Посвящается памяти Вл. Соловьёва)

Как ни понимать сущность собственности, как ни оценивать или критиковать её с какой бы то ни было точки зрения, всё же остаётся совершенно несомненным и для всех бесспорным, что собственность есть крупнейший факт человеческой жизни и имеет значительное влияние на формировку и структуру всех человеческих отношений вообще и общественных и политических в особенности. Причинно объяснять такое положение вещей можно, конечно, очень разно, и это объяснение будет всецело определяться метафизическими воззрениями объясняющего, так как доселе метафизические представления являются принадлежностью и, так сказать, "частной собственностью" отдельных лиц, а не общим достоянием. Но что собственность есть такой видимый узел, в который как-то вплетаются и с которым как-то связываются чуть ли не все проявления человеческой жизни, - этого отрицать не станет никто. Ведь большая часть человеческого рода громадную долю жизненной энергии кладёт на приобретение средств к жизни, т. е. некоторого рода собственности; с другой стороны, самое интимное творчество какого-нибудь современного поэта возможно только при условии известной обеспеченности, т. е. при наличности некоторой собственности.

Но раз собственность есть такое крупное и решительно важное явление, - то, конечно, как у такого несчастного существа, которого никакие научные теории и никакая цивилизация не могут отучить от привычки интересоваться (вопреки, казалось бы, неопровержимой логике насущных интересов) не только тем, что есть, но и тем, что должно быть, - у человека помимо вопроса о том, что такое собственность есть, необходимо встаёт вопрос и о том, чем собственность должна быть и каково должно быть отношение к ней со стороны человеческого сознания. Последнее, можно сказать, "вообще" окрашено моральной окраской и является так или иначе проникнутым этическими идеями. И потому отношение такого человеческого сознания, морального "вообще", к факту собственности, к чести человечества было с достаточной силой и многообразно определяемо на памяти истории. Но это же самое сознание, хотя и очень часто является видимо окрашенным христианской окраской, чрезвычайно редко бывает действительно проникнуто христианскими идеями и духом Христовым, а потому совсем не к чести представителей исторического христианства отношение христианского сознания к громадному факту собственности до сих пор ещё не было определено достаточно полным и действительно христианским образом.


Глава первая

...Каково должно быть отношение каждого верующего к своей частной собственности? Как смотрит на это Евангелие?

Казалось бы, в Евангелии на этот счёт есть несколько таких определённых слов, что сомнений никаких быть не может. И однако же, тем не менее... недаром на святые свитки целых 19 столетий ложилась "пыль земли". Требуется огромный труд и громадное напряжение, чтобы приподнять покров и самому без искажающих посредников начать разбирать и читать священные письмена и понимать их так же непосредственно и просто, как непосредственно и просто они были написаны. В ходячей литературе как будто умышленно распространяют взгляды, противоположные евангельским, и очень искусно, обильными явными ссылками на нейтральные места, тайно имея в виду status quo, ухитряются создавать иллюзию, что тех прямых слов в Евангелии совсем и нет, что взгляды эти Евангелием не только не отрицаются, но даже одобряются: поистине "сыны века сего догадливее сынов света в своем роде" (Лк. 16, 8). Поэтому необходимо остановиться на том, что как будто бы, но всем соображениям, должно было бы считаться совсем элементарным.

Итак, как отвечает Евангелие на поставленный вопрос?


I

Прежде всего, в Евангелии совершенно ясно устанавливается, что принятие Христа связывается с каким-то перерывом. Над старым ставится крест, начинается новое. "Древнее прошло, теперь всё повое" (2 Кор. 5, 17). Для вступления в Царствие Божие нужно вновь родиться. "Истинно, истинно говорю тебе: если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие" (Ин. 3, 3). Потребно новое творение: "кто во Христе, тот новая тварь" (2 Кор. 5, 17). "Во Христе Иисусе ничего не значит ни обрезание, ни необрезание, а новая тварь" (Гал. 6, 15).

Это в порядке мистическом.

В порядке же психологическом, т. е. в сознании человека, при привлечении ко Христу есть один момент, когда он должен отречься для Христа от всего. "Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною" (Мф. 16, 24). Есть момент, когда он должен встать и пойти. "Иисус увидел человека, сидящего у сбора пошлин, по имени Матфей и говорит ему: следуй за Мной. И он встал и последовал за Ним". Тут разом, мгновенно и раз навсегда должны быть порваны связи, соединяющие с грешной землёй, положен конец природной жизни для вступления в сверхприродный строй благодати и даров. В этот момент отречения и разрыва какая-нибудь половинчатость и раздумье совершенно немыслимы: "никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, неблагонадежён для Царствия Божия" (Лк. 9, 62). И потому, отрекаясь, нужно отрекаться действительно от всего. Даже самое лучшее и святое, но человеческое и природное должно быть откинуто на мгновение, хотя бы для претворения в новое. Что может быть чище и святее привязанности детей к родителям и однако ж Христос, который трости надломленной не переломил, льна курящего не затушил, Христос сказал слова, жестокие для мирского уха: "Если кто приходит ко мне и не возненавидит отца своего, и матери своей, и жены, и детей, и братьев, и сестёр, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником" (Лк. 14, 26). Значит, как-то может столкнуться любовь к родителям и к домашним с любовью ко Христу и даже от первой во имя второй нужно отречься. Вода должна быть претворена в вино. Человек должен оттолкнуться от земли, отделиться от неё хоть на минуту, чтобы стать от неё свободным. Эта свобода необходима, ибо святое человеческое до этого перерыва связано неразрывными естественными связями, звено за звеном, с человеческим злым и грешным. Ступень к ступени приложена прочно, восхождение и нисхождение постепенны, непрерывны, а внизу и наверху на разных концах лестницы - идеал содомский и идеал Мадонны. Чтобы освободиться от первого, нужно на мгновение стать свободным и от второго. Нужно скинуть с себя все ветхие одежды, до первого обнажения, - для того, чтобы под новыми не оказалось ветхих.

Но если нужно отречение от всего, то, значит, и от яичной собственности. Значит, весь вопрос в том, может ли быть удержана личная, частная собственность после отречения (как любовь к родителям) и претворена в новое?

На этот вопрос можно ответить только отрицательно.

Каковы бы ни были внешние условия, потребные для таких и таких-то безусловно необходимых действий (для научных исследований - книги, для ремесленного производства - инструменты и т. д.) - они не определяют необходимость собственности, для них достаточно владения, пользования. Существенный признак собственности "моё" в противоположность всякому другому вносится не этими внешними условиями, а психическим моментом, "присвоением", внутренним постановлением предела, границы и препятствия для другого. А уж практическая сила и этот психический момент отчуждения и огораживания материализирует и овеществляет так, что другой уже фактически натыкается на физическую невозможность пользоваться вещью - собственностью другого. Живой нерв собственности имеет своим "седалищем" сознание. И раз он тут уничтожен - собственность рассыпается, как ожерелье с перерезанной ниткой. Собственность подобна жидкости, которая сдерживается стенками сосуда. "Стенки" эти определяются не чем-нибудь внешним, а, как сказано, внутренним психическим моментом; и раз порыв ко Христу разбивает эти стенки, то уж от собственности не останется ничего. Она растекается в разные стороны, и неутомимость человеческой нужды впитывает её всю. А не растекаться она не может: "Кто имеет достаток в мире и видит брата своего в нужде, затворяет от него сердце своё, как пребывает в том любовь Божия" (1 Ин. 3, 17). "Если брат или сестра наги и не имеют дневного пропитания, и кто-нибудь из вас скажет им: идите с миром, грейтесь и питайтесь, и не даст им потребного для тела, что пользы?" (Иак. 2, 15-16). Сколько же дней, вернее, сколько часов просуществует этот достаток, т. е. частная собственность, если каждого брата и каждую сестру, которые наги и не имеют пропитания, обогреть и напитать и сделать так, чтоб они не нуждались в том, что "потребно для тела?"


II

Но мало вступить в Царствие Божие - нужно ещё в нём и пребывать. Мало раз, на один момент захотеть свободы, нужно ещё осуществить её в себе и возобладать ею. Для постоянного же обладания свободой необходимо избавиться от всего, что стесняет, что так или иначе затрудняет движения. Движения должны стать лёгкими и свободными.

Всё, что соблазняет, должно быть удалено, хотя бы удаление это было связано с самыми тяжёлыми страданиями. "Если рука твоя или нога соблазняет тебя, отсеки её и брось от себя: лучше тебе войти в жизнь без руки или без ноги, нежели с двумя ногами быть ввержену в огонь вечный" (Мф. 18, 8-9). От всего, что связывает или покоряет, нужно освободиться. Нужно быть всегда готовым служить Единому Господину, а потому быть свободным от обязательств ко всякому другому, в том числе, и к тому, который именуется в Евангелии "Мамоной", ибо "никто не может служить двум господам" (Мф. 6, 24). Этот господин, не в пример другим, притязателен и властолюбив, и потому в Евангелии особенно рекомендуется произвести с ним окончательный расчёт всякому, кто хочет господином своим иметь Христа: повторяется "не может служить Богу и Мамоне". Вот почему на вопрос юноши: "Что мне делать, чтоб иметь жизнь вечную?" - Спаситель ответил: "Если хочешь быть совершенным, пойди продай имение твоё и раздай нищим" (Мф. 19, 21).

Слова эти задали большую работу истолкователям, и они приложили все усилия к тому, чтобы как-нибудь ослабить значение их, если не качеством, так хоть количеством соображений, например, такого рода, что тут не завет раздать имущество, а только совет (как будто советом Христа можно пренебрегать!), что Христос тут сказал: если хочешь быть совершенным, тогда продай имение твоё, ну, а если не хочешь... тогда можно и не продавать. Значит, можно оставаться при старом, ничего не менять и имущество не раздавать, "что и требовалось доказать". А некоторые, более находчивые и искушённые, к этому добавляют, что так как считать себя совершенным является признаком гордости и не подобает по чувству христианского смирения, то раздавать имущество совсем даже и не нужно... Всё это, впрочем, вызывает улыбку, если только забыть, что такого рода тончайшие соображения создавались для того, чтобы Евангелием оправдывать деяния всякого рода приобретателей и строителей своего благополучия на чужом ноту.

Смысл приведённых слов, конечно, совершенно ясен. Христос сказал: "если хочешь быть совершенным"... Хотеть совершенства, конечно, не значит быть совершенным, и раздача имущества вовсе ещё не обозначает достижение полного совершенства, "ибо, если я раздам имение моё.., а любви не имею, то нет мне в том никакой пользы" (1 Кор. 13, 3). А раз так, то раздача имущества нужна не для полного совершенства, а необходима как предварительное действие для всех тех, кто только хочет совершенства. А так как хотеть совершенства должен безусловно всякий христианин (ибо если даже не хочет совершенства - то какой он после этого христианин?), то значит освобождение от имущества и раздача его нуждающимся является безусловно необходимым для всякого христианина. Необходимость, с точки зрения долга, прежде всего по отношению к самому себе. Имущество - собственность - мешают, а потому с ним и нужно расстаться, чтобы быть свободным. Христос говорил всем, собирающимся слушать Его:

25. Говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды?

26. Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?

27. Да кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?

28. И об одежде, что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут.

29. Но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них.

30. Если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает; кольми паче вас, маловеры!

31. Итак не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться?

32. Потому что всего этого ищут язычники... (Мф. 6).

Эти слова так неудобны, что их обыкновенно не то чтобы не комментируют (они как-то не поддаются искажениям), а просто замалчивают. Их отчасти стыдятся, конфузятся, в глубине души думая, что ведь это наивно и даже совсем невозможно. Спорить с последним излишне, ибо для осмысленности спора нужна хоть некоторая общая почва, а таковой, очевидно, быть не может у тех, кто таит такие мысли, с теми, кто действительно верует в эти слова. Можно только сказать, что слова эти сказаны тем же Христом, которым сказаны и другие слова, и находятся в Евангелии от Матфея и Евангелии от Луки, что в них, как и в других евангельских словах, чудесным отражением светится целостный образ всего учения Спасителя, и что они, как молитва Господня, являются живой формулой одной стороны христианского построения.

"Посмотрите на лилии полевые". - Это значит, что нужно освободиться от всего "своего" сознательно-рассудочного, своекорыстного, отделяющего, разделяющего. Сознание обычно определяется целою массою разноречивых психологических мотивов, как всякие психологические мотивы, внешних сознанию. Этого быть не должно. Сознание должно определяться мистически - Христом. Жизнь должна строиться извнутри, выливаться ключом из глубин, бить от избытка и изобилия, а не от скудости и недостатка. От оков эмпирической личности нужно хотя бы чрез хаос прорваться в миры благодати и раскрыть свою душу для воздействия Бога. Тогда место всяких усовершенствований займёт естественный рост. Любовь Божия, как солнечные лучи, будет питать душу теплом и светом, и душа начнет расти в красоту, ибо рост этот, будучи единственно реальным осуществлением свободы, в то же время носит в себе свои узоры и линии, имеет свою внутреннюю определённость, по определённость и целесообразность только красоты: "Говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них". Значит, даже образ Соломона, не действительного, а так, как он отразился в народном сознании евреев, когда его изукрасили страстными религиозными чаяниями - "Соломон в славе своей", и этот образ - ничто в сравнении с тем, во что облечётся душа, когда она уподобится лилиям.

Но для уподобления лилиям необходимо перестать думать о том, что есть и что пить, не заботиться о завтрашнем дне, а возможно ли при таком состоянии быть связанным с собственностью? Конечно, нет. Вот почему Христос непосредственно за словами: "посмотрите на лилии полевые", говорит: "продавайте имения ваши и давайте милостыню" и уж тут не к юноше одному обращение, а ко всем: "продавайте имения ваши и давайте милостыню" (Лк. 12, 33).

Тем же, кто не хочет расстаться с собственностью, не продаёт имений своих и не раздаёт нуждающимся - Христос в той же Нагорной проповеди говорит: "Горе вам, богатые! ибо вы уже получили своё утешение. Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчёте" (Лк. 6, 25-26). Это "горе богатым" находит живой отклик в известных евангельских притчах и долго ещё живёт в первоначальном христианстве.

Таким образом, из вышеприведённого с достаточной определённостью выяснилось, что Евангелием от каждого верующего положительно требуется освободиться от всякой собственности. Для того, чтоб подняться навстречу Христу, для того, чтоб быть абсолютно свободным и ничем не связанным в момент выбора себе господина, нужно хоть на мгновение отбросить от себя всё, между прочим, и собственность, а верховные законы Царствия Божия - Любовь и Свобода - превращают это условное отречение на мгновение, в безусловное отрешение навсегда от всего своего, т. е. и от частной собственности.

И, значит, на поставленный вопрос: каково должно быть отношение верующего к своей собственности, Евангелие отвечает: личной собственности у верующего быть не должно. Кто не отрешается от личной собственности, тот не христианин, а язычник, "ибо всего этого ищут язычники" (Мф. 6, 32).


III

Сказанного достаточно. Но полноты ради и с тайной надеждой подействовать па тех из христиан, кои почитают Евангелие книгою столь высокой и священной, что считают дерзким придерживаться и осуществлять его в жизни, смиренно руководясь при этом "богословскими мнениями", я приведу ещё несколько соображений богословского свойства.

Во-первых, признание частной собственности противоречит христианскому учению о благодати. По этому Учению всё, что есть в нас положительного, мы должны считать не своим, приписывать не себе, а Богу. Наше дело состоит в том, чтобы удалить препятствия, создать отрицательные условия, при которых сила Божия может начать в нас действовать. Вся свобода наша в том, чтобы хотеть правды. Но определения этой правды даются не нами. Достигая её, т. е. реализуя в себе внутреннего человека, мы не создаём его, не творим его сами, ибо образ его уже дан и очерчен творческим перстом Бога ещё во дни творения. Мы только освобождаем его от нас же самих, только отрицательно содействуем (лучше, не мешаем) очищающему и возрождающему действию благодати. В таком высшем, т. е. настоящем и истинном смысле, мы не должны почитать своими даже нравственные успехи, на которые клали личный подвиг, как же при этом, при такой вере (а кто в это не верит, - тот не христианин) мы можем почитать, действительно своим какое бы то ни было имущество, даже приобретённое личным трудом? Не говоря уже о том имуществе, которое могло нам достаться по наследству, т. е. без всякого нашего труда, что уже не справедливо, или же ещё более вследствие паразитной эксплуатации чужого труда, что уже безусловно безнравственно. Если ж мы не будем почитать имущество действительно своим, то мы не можем ставить препятствий нуждающимся пользоваться им, а при этом условии оно, конечно, у нас не удержится. Значит, чтоб удержать, - нужно почитать своим, а почитать своим, - значит не признавать учения о благодати, т. е. не признавать Христа, возгласившего это учение.

Во-вторых, владение личной собственностью есть или идолослужение, или атеизм. Это видно из следующего.

Идолослужение есть придание религиозного, т. е. абсолютного значения вещи относительной, т. е. нарушение истинного соотношения, существующего между ней и всем. Этим её границы, которые не существуют, если она связана со всем другим естественным нормальным порядком, выступают наружу и очерчиваются. Каждая вещь божественна (и значит, масса золота, серебра или дерева, из которого сделан идол, - тоже божественна), если уметь воспринимать и видеть её истинное положение в становящемся космосе, истинное место её как части, в восстановленном кровью Христа целом. Но как только отрывать её от всего и брать её, как таковую в её отдельности и обособленности, она становится идолом.

Имущества и материальные средства, будучи своего рода прессованной энергией и силой в сжатом потенциированном виде, могут быть чем-то божественным, когда являются общим достоянием и правильно распределёнными между всеми по внутренним узорам освобождённого внутреннего человека. Когда же они вызваны из общей связи прикреплением к отдельному лицу в виде частной собственности - они становятся не только не божественными, но и прямо демоническими, и признание их, как таковых, является идолослужением. Вот почему апостол, который, конечно, умел владеть языком, употребляет такое видимо странное словосочетание: "любостяжание, которое есть идолослужение" (Кол. 3, 5) (нужно ещё заметить, что слово "идолослужение" имело тогда значительно более реальное и менее аллегорическое значение, чем теперь); и в другом месте ещё раз: "любостяжатель, который есть идолослужитель" (Еф. 5, 5).

Но апостол правильно говорит "любостяжание", ибо не всякое владение собственностью есть любостяжание, а потому и не всякое есть и идолослужение. Когда владение собственностью связано с интенсивно переживаемым желанием закреплять имущество непременно за собой и почитать его непременно своим, тогда оно по здравому смыслу и по апостолу есть идолослужение. Но большей частью оно характеризуется присутствием иных переживаний или, вернее, отсутствием тех "идолослужительских" переживаний, но в то же время и отсутствием всяких других переживаний вообще, каковое отсутствие иносказательно можно признавать и за переживание, ибо при этом душа человеческая всё же живет, хотя в пустоте и пустотой, а всё же живет. Такое владение собственностью будет атеизмом, т. е. непризнанием никаких богов, непризнанием даже себя за идола, т. е., попросту говоря, нигилизмом, в самом настоящем смысле этого слова. Ибо по большей части всякого рода "собственники" - и большие, и малые - относятся к собственности или к большей части её так, что просто никак её не переживают, ни как свою, ни как чужую. Она для них что-то внешнее, по существу им чуждое, лежащее вне их сознания, внутренне с ними не связанное, что-то такое косное и мертвое, что не только не подлежит их воздействию, не отпечатлевает их личности, но само отпечатлевается на них, само воздействует на них обезличивающим образом. Ибо права их на неё, при полнейшем отсутствии сознания обязанностей по отношению к ней, обращаются в притязания абсолютно пустые и носящие чисто отрицательный характер, ибо вся суть их только в отрицании прав и притязаний других. Не воздействуя сами положительно, они таким отрицанием не допускают каких бы то ни было положительных воздействий со стороны других, т. е. они как бы стараются изъять свою собственность из общего запаса средств мироздания - Божьего мира и, по крайней мере, в душевном настроении своём уничтожают её совсем, превращая в какую-то пустоту и совершенное ничто. Такой нигилизм есть полное отрицание того, что, по существу, на самом-то деле, собственность их принадлежит Богу, и Бог, создавая её, создавал не даром, а для чего-нибудь определённого и с каким-нибудь намерением. Не давая проявиться и осуществиться Божьему намерению в своей собственности, "собственники" служат прямыми орудиями дьявола, борющегося с намерениями Божьими и искажающего всё то, что Господь сотворил "добро зело". Если душевный нигилизм есть пассивный атеизм, то такое отрицание в союзе с дьяволом власти Бога на всё, что в мире (значит, и на собственность), есть атеизм активный.

Я намеренно взял только два полюса отношения к собственности, полюса, которые в чистом виде, в человеческой психологии, вообще не допускающей ничего особенно чистого, может быть, и не встречаются. В "натуре", конечно, имеется больше "смеси" в различных пропорциях, впрочем, с постоянными составными элементами: немножко атеизма, немножко нигилизма, - тогда много идолослужения; или немножко идолослужения - тогда много атеизма или нигилизма; или же, наконец, что, к счастью, встречается тоже в натуральном виде, т. е. без воздействия сознательных религиозных принципов, - немножко атеизма, немного идолослужения и много истинно христианского отношения к собственности, т. е. не только внутренней несвязанности и отрешённости от неё, но и готовности всегда поделиться ею с нуждающимися.

Уже эти соображения, помимо других, показывают, что истинного отношения к собственности па почве индивидуальной морали установлено быть не может. Индивидуальная мораль определяет отношение к чувству собственности, но не отношение к самой собственности как внешнему явлению; она предписывает каждому быть внутренне свободным и несвязанным ничем внешним, - но быть не связанным ещё не значит не быть обязанным. То, что собственность не должна воздействовать на человека и держать его в рабстве, ещё не значит, что человек не должен сам воздействовать на собственность я подчинять её высшим идеям. Отрешаясь от собственности, человек освобождается только от рабства, но не становится ещё господином. Собственность как внешнее явление остаётся во власти чуждых стихий, - тут нет победы настоящей; есть победа над собой, но не победа над собственностью.

Для победы над собственностью мало силы отдельного лица, нужны коллективные силы и условия жизни общины.

К уяснению этого я теперь и перейду.

 

Глава вторая

I

Каково должно быть отношение к собственности в среде верующих, объединенных в Церкви? Как смотрит на этот вопрос Евангелие?

...С имущества спадают скрепы психологического закрепощения его непременно за отдельными лицами, из затверделого и омертвелого оно снова делается живым и текучим, и разве не ясно, что, как всякая жидкость, оно естественно, по законам тяготения, направится туда, куда будет наклон, остановится там, где будут выбоины и изъяны, и наполнит их? Другими словами, не ясно ли, что оно распределяется, как говорится в Деяниях, между всеми, "смотря по нужде каждого"? Или, как говорил ап. Павел: "Ныне ваш избыток в восполнение их недостатка, а после их избыток в восполнение вашего недостатка, чтобы была равномерность, как написано, кто собрал много, не имел лишнего, и кто мало, не имел недостатка" (2 Кор. 8, 14-15; Исх. 16, 18).

Такое распределение имущества становится необходимым из одного уверования во Христа и из одного порыва встать и пойти за Христом. Но ведь уверование во Христа есть только приступ, только начало длительной и постоянной жизни во Христе. Уверовав, христианин не остаётся одиноким и уединённо пребывающим в обладании найденной истины, а становится братом во Христе для всех других уверовавших во внешних отношениях и внутренне единым с ними принадлежностью вместе с ними к единому телу Христа - Церкви в отношениях внутренних. Уверовавшие перестают быть самодовлеющими атомами и становятся живыми клеточками живого организма и живут жизнью не только индивидуальной, но и жизнью всего организма. Даже более того, сама индивидуальная жизнь, корнями своими касаясь питательных и живоносных источников подпочвенной соборной жизни Церкви, изнутри как бы наливается силой, обычно ей не присущей и в ней не находящейся, а становится другой, новой жизнью, жизнью не в себе, а жизнью во Христе. Все верующие должны быть во Христе и, значит, у них получается единый центр и единая основа их жизни - Христос. Поскольку они живут во Христе, поскольку они и друг к другу становятся новыми сторонами - теми, которые до тех нор были не раскрыты. В сознании как бы обнаруживаются два полюса - эмпирическое "я" и Христос. Реальная жизнь души есть взаимодействие этих полюсов, постоянное излучение и разряжение токов отрицательных и положительных, идущих с двух сторон. Всё, что в душе интимного, все святые и чистые порывы, вся любовь, на которую способна душа, - всё обращается направлением к положительному полюсу, несётся как свободный дар и приятная жертва Христу. А так как Христос один, то, значит, у всех верующих - всё самое дорогое в душе относится не ко многим центрам, а к одному. Христос же не есть центр пустой, а есть живая полнота, которая кругом себя изливает преизбыточествующую благодать, излучает силу, которая даже то, что только стремится к Нему, что только поднялось и обратилось к Нему, реально воссоединяет с ним, искание обращается в достижение, желание - в обладание. Но если интимная жизнь отдельного христианина не только относится и направляется ко Христу, но и находится, есть во Христе (и так у всех верующих), то, значит, через Христа интимная жизнь одного связывается с интимною жизнью другого, и они помимо каких бы то ни было внешних сношений имеют новый вид общения, принципиально от всех других видов общения отличный, общение между собой во Христе и через Христа. Этот вид общения - совершенный и потенциально полный: совершенный потому, что тут обращены друг к другу лучшими сторонами, и эти человечески-лучшие стороны очищаются и оживотворяются Христом - ибо общение через Христа; потенциально полный потому, что в общение это должно быть включено всё, что есть чистого и святого в человеке, т. е. всё, что может общаться, ибо на почве дурного и грязного может быть не живое внутреннее общение, а только внешняя механическая солидарность. Раз устанавливается такое общение - тогда верующие реально, так сказать, в плоскости наличного опыта перестают быть разъединёнными и объединяются в живое тело, имеющее "одну душу и одно сердце", из просто верующих превращаются в одну общину, живущую своей особой коллективной жизнью.


II

...В "Учении XII апостолов", в котором безыскусственно и просто передаётся, наверно в буквальных выражениях, действительное учение Апостолов, говорится: "не колеблись давать и, отдавая, не ропщи, ибо ты узнаешь, Кто есть добрый Воздаятель заслуги. Не отворачивайся от нуждающегося, но разделяй всё с братом твоим и не говори, что это твоя собственность, ибо если вы имеете общение в бессмертном, не тем ли паче и в смертных вещах"... Тут замечательно то, что фактическое общение имуществ, которое установилось в Иерусалимской общине и о котором говорится в Деяниях, тут признаётся не только как желательный строй, но и как нормальный, т. е. такой, который является нормой и должен быть, а потому общение имуществ тут же заповедуется, становится как требование - наряду с увещанием: "не сомневайся в том, будет ли суд Божий, или нет", - говорят и приведённые выше слова. В другом памятнике, отделённом от "Учения XII ап." некоторым промежутком времени и отмеченном особой тихой радостью познания, открывшегося в созерцании и раскрытии ветхозаветных символов и прообразований, - в послании мужа апостольского Варнавы, который благовествовал вместе с ап. Павлом, говорится дословно то же: "имей общение с ближним во всём и не называй ничего собственностью, ибо если общники в благах нетленных, то не более ли в вещах тленных" (XIX cap.). По-гречески тут текст один и тот же. Это очень важно потому, что, значит, эта формулировка принадлежит не самому Варнаве, а также и не составителю "Учения XII Ап.", а является ходячей, общинной, из уст в уста переходящей формулой.

...Таким образом, на ... поставленный вопрос: каково должно быть отношение к собственности в среде верующих, мы, согласно Евангелию и живому примеру первенствующих христиан, должны ответить: верующие, отрешившись от частной собственности, должны перейти к полному общению имуществ. Между ними всё должно быть общее, и всем, что имеют, они должны делиться братски и любовно.


IV

...Если правильно мнение, что цель всемирного процесса есть постепенная победа над пространством и временем - тогда нужно сказать следующее: телефоны, телеграфы, железные дороги и т. д. и т. д., побеждая пространство, сближают нас с тем, что далеко по расстоянию. Естественные и исторические науки, побеждая время, сближают с тем, что далеко по времени - с прошлым. Можно представить, что процесс этот пойдёт очень быстро. Но он будет совершенно тщетен, если не будет побеждено пространство психическое, отделяющее лицо от лица - непроницаемость душевная. В общинах и должна начаться действенная работа по преодолению и завоеванию психических пространств. Здесь предстоит новый век открытий и изобретений, по внутреннему смыслу своему далеко превосходящий век открытий и изобретений, предстоит новое Возрождение, но уже не то прежнее внешнее путем изучения, а другое - внутреннее, путем действительного воскрешения в себе всего прошлого и принятия в свою душу всей жизни человечества - предстоит открытие Нового Света - уже окончательного - Грядущего Иерусалима.

Но первое условие существования психического пространства - это собственность частная и личная. Она уединяет и разъединяет и является главным препятствием для общения. И потому она первая подлежит преодолению и уничтожению. В новых общинах теперешняя собственность должна быть безусловно побеждена и претворена в новое. Теперь, окаменевшая в грубых формах, она углами своими давит и обезличивает живые, Богом созданные лица, тогда расплавленная и живая, она сама будет отпечатлевать реализуемого внутреннего человека и распределяться целесообразно, становясь могучим средством для его интенсивного утверждения вовне. В теперешней жизни преобладает эмпирическая личность и ею определяется владение собственностью - тогда в общинах станет возможным высвобождение и реальная жизнь личности идеальной (внутреннего человека, сотворенного по образу Божию) и владение собственностью должно претвориться в новое и определяться уже условиями жизни реализованного внутреннего человека. Материальные средства и имущество должны из загородок стать мостами и путями сообщения и общения и образовать коррелят тем духовным связям и тому единению внутреннему, которые устанавливаются между всеми верующими, живущими в общине. Формы общения имущества в реальной общинной жизни, конечно, должны быть многоразличными; говорить о них конкретнее мы не можем, потому что это вывело бы нас из пределов намеченной темы. Здесь можно сказать только одно: основными стихиями общинной жизни, камнями, на которых держится и опирается всё, являются стихии Любви и стихии Свободы. И общение имущества как одна из сторон общинной жизни должна быть проникнута теми же стихиями - и в высшем единстве примирять полную любовь (т. е. объектами любви должны быть все находящиеся в общине) и с безусловной свободой.

 

Глава третья

I

...Требуется уяснить взаимное отношение общинного и общественного начала, коренное различие их природы. Личное начало не только не сталкивается с началом общинным, но находит в нём своё естественное завершение; сохраняя в себе всё интимное и субъективное нетронутым - в обилии, личность только раскрывается и развивается до предельной полноты. Впадая в море, реки нс высыхают и не исчезают, а только соединяются через него в одну водную систему. Таково ли и отношение общинного начала к общественному? Общественное начало завершается естественно общинным или же является для него чуждой, тёмной и враждебной стихией, которой может быть только борьба и никогда мир, как у рек с сушей, которая, питаясь их водами, только берёт у них, ничего им сама нс давая? Для ответа на эти вопросы установим, что такое общинные отношения и что такое общественные.

...В общине все свои. В обществе есть свои, по ещё больше чужих. Это и меняет всё дело. и общественные отношения для христианского сознания всегда будут чуждой внешней стихией потому, что действовать в них только изнутри нельзя, нужно ещё и извне, внешним принуждением. А внешнее принуждение, хотя и может быть терпимо христианским сознанием, но осуждается им с точки зрения безусловного идеала и как недолжное подлежит устранению и уничтожению. Этим и определяется для христианского сознания существенный признак общественных отношений, делающий их в сравнении с отношениями личными и общинными явлением особого порядка и фактом sui generis.

Как же к этой чуждой внешней и тёмной стихии должно относиться христианство, активно или пассивно? Быть только зрителем и наблюдателем или участником и делателем? Тут как будто мыслима и действительно многими приводится такая точка зрения: нужно ко всем людям - значит, и к неверующим или и паче верующим и стоящим вне общины относиться по-христиански, но не ко всем сразу, а к каждому в отдельности, лично и сколько возможно полагать. В этом идея христианской благотворительности и филантропии. Вполне соглашаясь с этим и считая безусловно необходимой помимо всего прочего и частную, и общественную благотворительность, я утверждаю, что это не есть ответ на поставленный вопрос. Не только с обычной, общечеловеческой точки зрения, но и с христианской вопрос этот гораздо шире, глубже, значительнее и мучительнее.

Если я, положим, могу помочь двум или трём нищим и в то же время знаю, что тяжелые экономические условия, говоря кратко и примерно, в деревне - вынужденное малоземелье, в городе - капиталистическое сладострастие ставят вне возможности кормиться и жить своим трудом и обрекают на нужду и голод не трёх или четырёх, а сотни и тысячи и десятки тысяч людей и так повсеместно - то, конечно, если я хоть сколько-нибудь добросовестный человек, случайная и недостаточная помощь двум или трём не может заслонить предо мною горя и слёз сотен и тысяч. Горе это и слёзы остаются вполне самостоятельным вопросом, - и вопрос этот, поставленный рядом с маленьким вопросиком филантропии, только обнаруживает свои громадные мучительные размеры.

И вопросом этим сейчас же замечается особенно трудный пункт. Невозможное положение целых слоёв населения зависит не от каких-либо стихийных, неустранимых, обусловленных неизбежными законами природы причин, а от того, например, что в такой-то губернии крестьяне выбиваются из сил, не будучи в состоянии обернуться наделом в полдесятины, в то время, как у графа или графини N земли стоят пустопорожними на пространстве сотен квадратных вёрст, или тысячи рабочих должны изнемогать в непосильном труде только для того, чтобы какой-нибудь Потапыч или Петрович имел не десять миллионов годового дохода, а двадцать. Спрашивается, если известной тактикой, в которую необходимо входит и некоторого рода насилие (ибо ни граф, ни графиня, ни Потапыч, ни Петрович от своего положения добровольно не откажутся), можно добиться, чтобы эти земли перешли в руки крестьян, которые и перестанут умирать с голоду, или чтобы рабочие, ставши участниками предприятия, получили возможность подумать и о хлебе духовном, - то как к этой тактике должен отнестись христианин? Осудить её или оправдать? Я намеренно ставлю вопрос в такой резкой и как будто односторонней форме потому, что в возможности и необходимости положительного религиозного воздействия на общественные отношения, иными многообразными путями, в которых не включается насилие, сомнений никаких быть не может. Такое воздействие несомненно быть должно и является безусловно необходимым. Но столь же несомненно и то, что доселе сколько-нибудь действенных форм положительного религиозного воздействия на буйную стихию общественных отношений не выработано: их ещё нет. Мы глубоко верим, что они будут выработаны, ну, а пока их нет, - что же делать? Отказаться от всякого воздействия, или принять тот его вид, в который, как подчинённый момент, входит насилие, по-новому осветить его и наполнить новым духом?

На этот трудный вопрос мы и попытаемся дать ответ.

 

II

...Говорить (как это делает Д. С. Мережковский), что всё историческое христианство доселе жило идеалом бесплотной и бескровной святости и безземного неба и, так сказать, руководствовалось исключительно принципом "наш суд не по плоти и крови, а по духу" - является безусловно неверным с исторической (т. е. единственно тут возможной) точки зрения1. Вся история первоначального христианства полна стремления не к бесплотной святости, а к святости плоти. Чтобы не уклоняться в сторону, укажу на один факт, всем известный, - на создание первоначальными христианами целого подземного Рима. Если б первые христиане жили идеалом только бесплотной святости, не относились к своему телу и к плоти своей религиозно и не считали тело своё необходимым участником жизни по Христу не только здесь, на земле, но и там - в будущей жизни, в воскресении мертвых, - то разве стали бы они тратить громадные усилия и колоссальный труд на прорытие и устройство катакомб? Больше того, святость плоти была идеалом не только первых христиан, но и первых христианских отшельников и монахов. Св. Антоний Великий2 подвизался не для упразднения своей плоти, а, как он сам говорил, для "обожения ... плоти". Эта идея обожения плоти, не умирая, живет даже в теперешнем монашестве; и потому дело скорее не в этом, а в чём-то совсем ином. Историческое христианство глубоко сознавало, теоретически и многообразно знало на опыте святость плоти индивидуальной и святость тела индивидуального; но что оно после апостолов действительно перестало не только действенно осуществлять, но и просто теоретически сознавать, так это святость плоти вселенской и тела не отдельных лиц, а тела всего человечества. В отношении последней в историческом христианстве мы наблюдаем постепенное всё большее и большее убывание полноты христианского сознания и сужения ноля зрения. Восприняв одну сторону Евангельского учения о том, что Царство Божие внутри пас есть, историческое христианство с полной законченностью развило и осуществило в себе только идеал святости индивидуальной (в которую вошла и святость плоти) и индивидуального спасения и совершенно забыло другую сторону - идеал святости тела всего человечества и идеал спасения общественного. Забывши это, оно в претворении общественных отношений перестало видеть свою задачу и предоставило их произволу стихий и действию одних тёмных враждебных сил, а само замкнуло и ограничило себя исключительно сферой личного самоусовершенствования и достижения только личной святости и личного спасения. С односторонней резкостью это произошло только в последние столетия, раньше же было только лишь бессознательным уклоном - ибо, повторяю, вопроса в сознательной форме перед прошлыми исками христианства и не вставало, и потому позицию так называемого исторического христианства относительно нашего вопроса можно обозначить так: угасив в себе живые представления об объективном Царствии Божием, историческое христианство о стихии общественных отношений и доселе не выработало христианских форм деятельности общественной. Но оно только забыло и только не выработало, но какого-нибудь положительного препятствия к созданию и выработке этих форм оно не поставило - ибо на этот счёт не было каких-нибудь церковных решений или соборного постановления. Те же полуфарисейские, полубуддийские рассуждения об общественном и политическом "непротивлении", которые твердятся некоторыми представителями духовенства, - мы можем не слушать: с полным сознанием своей правоты и с чистой совестью я считаю возможным игнорировать и оставлять без всякого внимания всю сюда относящуюся аргументацию тех, кто одобряет и благословляет пастырским благословением быть может одно из самых великих насилий, какое знает история - японскую войну и все другие войны. А ведь тут уже не простое насилие, а насилие убийством, а какое бы то ни было убийство безусловно недопустимо с христианской точки зрения и абсолютно запрещено Словом Божиим.

Таким образом, поставленный нами вопрос с теоретической точки зрения является совершенно открытым. До сих пор на него не отвечено ни христианского "да", ни христианского "нет". Мы предоставлены собственным силам и собственному разумению.

С Евангелием в руках и попытаемся найти, быть может, очень узкую и извилистую, но, конечно, существующую тропинку.

 

III

Начнём с очевидного и бесспорного.

И христиане, конечно, не станут спорить со старым Аристотелем, что человек но природе своей есть существо "общежительное". Естественные науки, социология и история культуры очень убедительно показывают, что человек разнообразными, может быть, неприметными, но тем не менее действительными нитями, связан, во-первых, с окружающей средой, во-вторых, с умершими поколениями, и находится под перекрёстным действием целой сети влияний, идущих со стороны прошлого и настоящего. Размер и истинные очертания этих влияний, культурных и некультурных зависимостей выяснить в точности, конечно, невозможно, но факт, в общем виде, налицо и отрицать простую его наличность является невозможным. С какой-нибудь точки зрения факт этот может быть малозначительным, безразличным или даже утешительным. Но для христианского сознания, воспринимающего его изнутри, он имеет исключительное значение и таит в себе самую мучительную проблему. Буду говорить конкретнее.

Для христианина, как и для всякого человека или даже просто для живого существа, необходимым условием какой бы то ни было деятельности (и, значит, деятельности христианской) является жизнь - жизнь, понимаемая в самом элементарном физиологическом смысле этого слова. Но необходимым условием такой жизни является питание. Питание же уже связывает человека с другими людьми эмпирическими связями. Мы пьём воду, которая падает к нам не прямо с неба, а доставляется по водопроводам. Эти же водопроводы выросли не сами, как грибы после дождя, а создались трудом людей, которые, роя землю и скрепляя цементом камни, обливались потом, работали из нужды, быть может, оторванные от деревни и бросившие семью, и получали за это несправедливую, минимальную, совершенно не соответствующую их труду плату. Мы едим хлеб, и он, конечно, вырос не сам. Его возрастил, охая и молясь, голодающий мужик, его пекли, в ненормальных условиях, опять те же мужицкие, нуждою от сохи оторванные руки.

Я уже не говорю о нашей одежде и затем о всём том, что мы носим, едим, потребляем и истребляем без всякой необходимости. Если бы всё это производилось нормально, правильно распределённым трудом, ну, хотя бы в тех условиях, о которых мечтал и проповедовал Рескин3, - тогда бы разговор был совсем иной. Но ведь условия жизни тех, чьими трудами доставляется необходимое для нашего питания и жизни известны, значит, каждым моментом своей личной жизни мы необходимо участвуем в социально-экономической неправде всего строя пашей общей жизни. Статистика констатирует, что при таких-то видах фабричного производства время жизни рабочих значительно сокращается, а при таких-то самые здоровые работники выдерживают не более трёх-четырех лет и умирают. Зависимостью от того, что они производят, мы участвуем в неправде против них. Их преждевременная смерть наше дело и наша вина.

Если б для продолжения нашей жизни нам бы сказали, что мы должны собственноручно отравить хотя бы одного человека, наверное, на такую операцию согласились бы очень немногие. Собственноручно отравить... Да ведь это преступление, злодеяние. И оказывается, что каждым днём своей жизни мы все, без всякого исключения, действительно совершаем это преступление, действительно участвуем в этом злодеянии. Будучи связаны физиологической необходимостью питаться и одеваться с общим механизмом нашего социально-экономического строя, результат которого налицо, мы все так или иначе ходим по чужим ранам, обезображиваем детские лица, вырываем из семей девушек для публичных домов. Мы все, один больше, другой меньше, участвуем и живём в преступлении. Тут бесконечно важно, что в преступлении этом участвуют все и неизбежно против воли и против желания, даже без сознания. Все виноваты одной виной.

Дело усложняется для христианина тем, что для него отдельных людей, как самодовлеющих атомов, и нет: все принадлежат к единому телу человечества, понимаемого как единое существо, как становящаяся Церковь. Кроме того, для христианина прошлого, которое бы ушло безвозвратно, которое бы кануло в Лету бесконечно, - совсем и нет, ибо каждый момент и всё прошлое живёт и сохраняется в Боге, в Боге оно так же действительно, как настоящее и будущее.

Но раз так, то, необходимо участвуя своей жизнью в неправде хотя бы против одного человека, я погрешаю и виноват не только перед ним лично, по и перед всем живым телом человечества. Отдалённо участвуя, например, курением в растлении работниц на табачных плантациях, я становлюсь причастен растлению не только их лично, но и растлению всего человечества, т. е. становящегося тела Христа. Кому из христиан странна такая мысль, тот пусть продумает и переживет следующие слова апостола Павла, которые ведь находятся в Новом Завете и потому стоят того, чтобы над ними задуматься:

"Разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы? Итак, отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет!" (1 Кор. 6, 7). Или более простые и более понятные слова Христа: "Тогда скажет тем, которые по левую сторону: идите от меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный дьяволу, и ангелам его: ибо алкал я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня. Тогда они скажут Ему в ответ: Господи! Когда мы видели Тебя алчущим и жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе? Тогда скажет в ответ: Истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне".

Но если меньшая страдающая братия - не в переносном смысле, а действительно и подлинно ("истинно говорю вам") есть страдающий Христос, то, участвуя в социально-экономической неправде, т. е. в неправде против "меньших сил", мы участвуем в продолжающемся и теперь распинании Христа.

Но тогда нужно сказать: раз я погрешил и погрешаю перед всеми и виноват перед всеми, то нет на свете такого зла и такого преступления, в котором бы я не участвовал как-то, виновником которого как-то я себя не чувствовал. Говорят о грязной полицейской расправе, - виноват и я, спиваются с горя, - виноват и я; завистничают, ненавидят, - виноват и я. Это я виноват в холодном отчаянии самоубийцы, я подношу дуло к его вискам. Моим грехом держатся Тверской бульвар и публичные дома. Нищие всего мира бедствуют как-то и через меня. Во всём зле жизни, во всех неправдах и преступлениях участвую как-то и я. Но я не хочу неправды, не хочу зла, не хочу чужих страданий и чужого горя. Не хочу и каюсь, прошу у всех и всего прощения, плачу и молюсь, готовый на крестные муки, лишь бы только во всем этом не участвовать. Но если так, тогда покаянными слезами омываются мои грехи и силою свыше в душе моей воздвигается Вечная Голгофа. Тут свершается новая, пребывающая, доколе пребывает этот мир, - жертва. Всё зло мира, поскольку я принял его в душу свою через чувство вины, возносится на крест, искупается страданиями, пречистым Телом и пречистой Кровью Спасителя. Тут у подножия креста страданиями и слезами очищусь я от совершённых грехов и получаю силу жить. Но связи, связавшие меня с общим грехом и с общей тяготой жизни, от этого не уничтожаются, а, наоборот, закрепляясь, претворяются в новое. Место тёмной истомы и тоски за свою вину и грехи занимают искупление и чистые страдания за других; всё принятое в душу горе людское не уходит, а остаётся, только оборачивается к душе другой стороной: чувство вины заменяется чувством ответственности. Из покаянных чувств вырастает любовь, которая хочет всё замирить, всё утолить и всем послужить. Вот что значит "носить в себе язвы Спасителя", "сораспяться Христу", вот что значат слова Апостола "мы всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в смертной плоти нашей" (2 Кор. 4, 10).

Это всё внутри, в глубине души.

Но это прикосновение к Тайне Христовых страданий, преображая самое сердце душевной жизни, меняет всю душевную жизнь и, значит, ту её часть, которая направлена вовне; внешнюю деятельность, проявление и дела деятельной Христовой любви, которая хочет всё загладить. Если я с вышины пустил камнем вниз, а внизу стоит народ, и камень, наверное, кого-нибудь ушибёт или убьёт, и я знаю это, и уже раскаялся в этом, и уже не хочу, чтобы это было, но камень всё летит, ибо он пущен, то я не могу уже остаться спокойным, я должен броситься вниз, предупредить тех, кто внизу, пока он ещё летит; или же, если он кого-нибудь уже ударил, подать тому помощь, просить прощения и делать что угодно, хотя бы глупости, только не оставаться безучастным. Если я бросил отраву в источник, который течёт по разным местам, и я знаю, что люди самые разные, дети, юноши, девушки, старики и старушки будут приходить к нему и черпать из него, чтобы пить, а я уже раскаялся и не хочу вовсе, чтобы они пили отраву, то, конечно, я должен сделать и делать всё, чтобы только предупредить несчастье или быть с теми, кого несчастье по моей вине уже застигло. Но ведь всей своей жизнью, каждым нехорошим поступком, каждой грешной мыслью и нечистым помыслом я пускал в человечество не один камень, а целые массы, бросил не одну отраву, а целые ворохи; и камни эти, пущенные, уже летят и, может быть, уже принесли ушибы и раны; и отравы эти, брошенные, уже несут заразу в ещё нетронутые места, может быть, уже безобразят живые лица, разрушают живые ткани пречистого Тела Христова. Я покаялся у креста. Господь простил за страдания, которые я Ему причинил, за раны, которые я Ему нанёс. Но разве от этого прощения эти страдания перестали быть, разве от этого прощения из Его ран перестала сочиться Пречистая Кровь? Нет, страдания эти есть, и раны продолжают болеть. Ну, тогда ясно, что я должен делать. Я должен делать так, чтобы страданий этих не было, чтобы раны эти перестали болеть. И тут уже всё равно, один ли я их нанёс или все другие. Всего себя отныне я должен отдать на служение тому, против кого я реально погрешил, тому, тяготу жизни кого я реально увеличил - на служение человечеству.

Таким образом, уже недостаточно переродиться внутренне и стать чистым в душе своей, мало того: недостаточно религиозной любви и религиозного общения во Христе с верующими в общинной жизни, т. е. мало должного отношения к тем, кто во Христе, необходимо ещё должное Христово отношение к тем, кто вне Христа, вне церкви и вне общины. Необходимо общественное служение. Итак, чувство вины перед всеми и грехи перед всеми, раскрытые и пережитые по-христиански, делают для христианина субъективно необходимым и религиозно-должным общественное служение, другими словами, - христианскую общественную и политическую деятельность в том обществе и государстве, в котором он живёт. Но все это только субъективная сторона. Есть другая, объективная, которая, помимо того, что нужно делать, показывает и то, что нужно делать.

 

IV

Чувство вины открывает перед нами, что мы связаны с другими; нас, как отдельных, нет, мы существуем лишь как часть всех. Мы и другие - одно. В нашем сознании обозначается целое, появляется извнутри зрение на человечество как Единое Существо, с которым мы связаны неразрывно. Если бы это было одно только наше внутреннее переживание и только субъективное чувство, тогда бы оно очень мало значило и ни к чему твёрдому определённому повести не могло, ибо чувство вины нашей перед всеми, чувство покаяния нашего и любви нашей сами по себе, конечно, малы и слабы. Но они бесконечно важны для нас потому, что открывают нам глаза на то, что доселе было не сознаваемо - на многие места из Св. Писания, которые объективно обрисовывают и определяют то, к чему мы подошли субъективно.

По Ветхому и Новому Завету человечество есть нечто единое. Один человек Адам согрешил, - и грех его распространился на всё человечество. Один человек Иисус Христос отдал тело Своё и кровь Свою во искупление, - и искупление распространяется на всё человечество. Но если человечество едино, то едина и церковь. Церковь же есть тело Христово. Отдельные члены этого тела - суть отдельные верующие; но верующие, как отдельные люди, являются членами единого человечества. Но если они члены зараз тела Христова и тела человечества - а то и другое едино и цельно, - то тело человечества и тело Христово соединяются через них между собой и становятся тоже чем-то единым и нераздельным. В членах церкви, живущих в земных условиях - конкретно видно это единение и эта связь. Они - не святые и безусловно чистые, но могут стать святыми; они живут во Христе, но они могут и отпасть от Христа, и действительно каждым грехом своим отпадают, значит, их жизнь во Христе не абсолютна. Подлинно они не суть члены Христовы, но в то же время подлинно, не не суть, ни то, ни другое, а третье: они становятся членами Христа. Так и тело всего человечества подлинно не есть тело Христа и в тоже время подлинно и не не есть, опять третье: тело человечества есть становящееся тело Христово - человечество есть становящаяся церковь. Церковь же имеет в себе тело и душу. Тело, по слову апостола, есть верующее в их отдельных сознаниях; душа же - Самосознание, сознание Себя как Единого Существа, как единого Лица, которое, согласно пророчествам, откроется и всем верующим в последние времена, будет знамением во спасение. Душа церкви - невеста, готовящаяся к браку с Господином Своим Христом.

Но если такова вера наша истинная и подлинная и не на устах только, а и в сердце нашем, и в мыслях наших, и в чувствах наших, и во всех переживаниях наших, если мы не только отвлечённо исповедуем эту веру, но и живём ею, и с ней и под ней, то уж для нас нет больше отдельных людей как таковых. В каждом мы видим не только его как человеческую личность, но его как маленькую частицу Единого целого и, значит, в нём прозреваем и реально переживаем всё человечество, как великий Собирательный Индивидуум, становящуюся Церковь. Но если так, то ясное дело, что помимо обязанностей и должных отношений к каждому из них, определяемых индивидуальной христианской моралью, т. е. любить их всех, не осуждать их, молиться за них всех, быть смиренным с ними со всеми до отдачи последней рубашки, до подставления правой щеки, когда ударят в левую, - у меня есть и другие обязанности и должные отношения уже не к ним, а к тому целому, частью которого они являются, к тому живому Лику и Лицу, телом которого они становятся. Служение этому Лику, обязанности по отношению к Церкви определяются не индивидуальной моралью, правила которой можно сформулировать, а религиозно-мистической моралью, правила которой несказанны и невыразимы, потому что они ни в Иерусалиме, ни на Гаризине, а в Духе и истине. Сталкивается ли или не сталкивается та и другая мораль, отменяет вторая первую или нет? Во всяком случае, ясно, что вторая мораль сравнительно с первой обязывает к чему-то другому, новому и особенному.

К чему же? В каком духе заставляет нас действовать служение церкви как Лику невесты Христовой? - служение человечеству как становящемуся телу Христову? Это становится ясным из следующего:

Согласно многочисленным указаниям ап. Павла, организм церкви подобен организму человеческому, - подобен настолько, что апостол, рассуждая о церкви, употребляет, например, такие выражения: "если нога скажет: я не принадлежу к телу, потому что я не рука, то неужели она потому не принадлежит к телу? И если ухо скажет: я не принадлежу к телу, потому что я не глаз, то неужели оно потому не принадлежит к телу? если всё тело глаз, то где слух? Если не слух, то где обоняние?" и т. д. (1 Кор. 12, 15-17). Основываясь на этом, и мы будем рассуждать по подобию.

Каково должно быть отношение и каковы обязанности отдельного человека к своему естественному, природному телу? В теле и во всей телесной жизни обозначаются очень ясно две стороны, которые так резко отличны друг от друга, что с полным правом можно сказать, что одна сторона - путь погибели и смерти, другая - путь спасения и жизни. Одна сторона вместе со всей тварью, стеная и мучаясь, ожидает воскресения, и когда оно касается, с радостью принимает Сына Божия, приобщается Его пречистому телу но слову апостола: "разве вы не знаете, что тела наши суть члены Христовы?" В другой же господствует "иной закон" греховной плоти, дела коей, как говорит апостол, известны: они суть прелюбодеяния, блуд, нечистота, непотребство (Гал. 5, 19). Сообразно с этим и отношения к той или другой стороне должны быть совершенно различны, к одной - отрицательные, к другой - положительные. И не пассивно отрицательные, а активно. Для того, чтобы в природном человеке могла открываться святая жизнь тела, для того, чтобы это естественное тело могло вмещать в себя образ нетления будущей славы, - ту, другую сторону, - похоть необходимо обуздывать: поднимется пожелание - напряжением его побороть, возникнет позыв, насильно его подавить. Если ж пожеланиям и позывам дать свободу развиваться, то они, получивши силу, захватят власть над всем телом, всё его загрязнят и осквернят, по слову апостола, отнимут члены Христовы, чтобы сделать их членами блудницы (1 Кор. 7, 7).

Итак, к телу обязанности: претворять молитвой в тело Христово и обуздывать во имя этого претворения. И обуздывать прежде, ибо без обуздания, без победы над одной стороной тела, невозможна святая жизнь другой.

Делаем выводы: если мы не забавляемся и не в метафоры играем, говоря о человечестве как о становящейся Церкви Невесты Христовой, если мы подлинно веруем, что оно есть единое живое существо, то указанные выше обязанности по отношению к телу индивидуальному, к телу отдельного человека сохраняют всю свою силу и всё своё значение и по отношению к телу коллективному, к телу всего человечества. И в коллективном теле человечества, становящейся Церкви, мы должны различить две стороны - должную и недолжную - святую и греховную, Господню и диаволову. Но если всемирно-исторический процесс есть процесс становления человечества подлинным Богочеловечеством, т. е. Богочеловечеством по образу Богочеловека Иисуса Христа, в котором оба естества, и Божеское, и человеческое, соединялись совершенным образом, т. е. без подавления и уничтожения одного естества другим, то и для постановления универсального Богочеловечества нужны не только одна воля и любовь Божия, но и свободная самодеятельность человечества, приготовляющего в себе все отрицательные условия, при которых воля Божия может действовать в нём и осуществляться. Но раз нужна свободная самодеятельность людей, то указанные выше обязанности лежат и на людях, должны быть выполняемы людьми и через людей. Относительно второй обязанности - претворять тело человечества в тело Христово и положительно содействовать становлению его Богочеловечеством - заблуждений внутренних не встречается. Труден и сложен вопрос о конкретном осуществлении этой задачи, но принципиальную желательность положительного религиозного воздействия на общественные отношения вряд ли многие станут оспаривать, и хотя вопрос этот именно в наше время является наисущественным и требует самой детальной разработки, я коснусь его бегло, потому что прямого отношения к моей теме, к вопросу о собственности, он не имеет.

В этой положительной деятельности три стороны - все три равно необходимы и важны: из них первую мы знаем на опыте нашем, вторую жаждем, имея живой образ её в прошлом, третью только предчувствуем и чаем. Первая - это личная работа во всех её видах, от свободного исследования и службы в земствах и попечительствах до наиболее высокой личной культуры - поэзии и музыки; вторая - это создание общинной жизни, в которой, оплодотворяясь религиозным o6щением, личные силы превращаются в новый вид религиозной энергии, качественно отличный от энергии личной и превосходящий её количественно по интенсивности, и третья - это то, к чему звал уже в своих первых работах Влад. Соловьёв, создание "великого и таинственного искусства", "свободной теургии"... или, как говорит теперь Вяч. Иванов, "создание всенародного искусства" и "религиозных действ"4.

 

V

Но эта положительная религиозная деятельность не может быть сколько-нибудь действенной, если не будет выполняться первая обязанность, не будет подавляться и устраняться то, что пассивно мешает и активно препятствует становлению человечества Богочеловечеством. Но тут поднимается несколько очень существенных вопросов.

И первый вопрос такой: что значит конкретно диаволова сторона в жизни человечества, которая нуждается в обуздывании? Значит она вот что.

Если можно есть не просто, а во славу Божию, т. е. чисто и свято и чрез питание касаться целой стороны мировой жизни и вместе со всем, что питается - славить Бога, то все отношения и необходимо возникающие между людьми на почве этого питания и вообще всех необходимых потребностей тела, т. е. в элементарном виде отношения уже экономические, могут быть такими же чистыми и святыми. Но можно есть и не во славу Божию, а во славу диавола. Можно из телесных потребностей создавать себе источник утонченных и грубых наслаждений, пожеланий и вожделений - чрево и то, что ниже чрева, может стать богом; и тогда вместо святости жизни телесной получается мерзость жизни плотской и скотской, которая доходит и до "глубин сатанинских". Но это уже отражается на строе отношений к другим. Ибо вожделения и пожелания удовлетворяются на счёт этих других, - их трудами и усилиями и даже ими самими, их телами и их жизнью. А так как они добровольно на это не соглашаются, то их заставляют силой и принуждением. Отсюда власть, а из власти принудительная постоянная эксплуатация. Извращение жизни индивидуального тела переносится в жизнь тела коллективного; жизнь нормальная в теле человечества уничтожается, образуется растление и зараза, которая губит живые клеточки и живые ткани, могущие стать живыми клеточками и живыми тканями тела Христова. В теле человечества обнаруживается экономическая похоть. Если на этих извращённых экономических отношениях вырастают извращённые отношения социальные, то нарождается похоть социальная; если последняя юридически закрепляется политическими формами, то нарождается похоть политическая. Эта троякая похоть и есть диаволова сторона в естественном теле человечества. С нею и нужно активно бороться, и активно её обуздывать. Определять, в чём выражается она конкретно, ввиду существования газет, является совершенно излишним. В каждом номере любой газеты стоят кошмарными рядами красноречивые факты и фактики, достойные быть занесенными в коллекцию фактов и фактиков Ивана Карамазова.

Но тогда поднимается второй вопрос, и в нём есть действительное затруднение, требующее разрешения. Нужно обуздывать похоть экономическую (два других вида похоти оставляю в стороне, как не относящиеся к моей теме) - но как, какими средствами? Убеждением, пропагандой, словом, личным примером? Но ведь эти средства не действительные, не действенные, в лучшем случае, при наибольшем развитии силы - только паллиативы, а то и просто полное ничто, так, одна забава. Как же быть? Закрыть уже раскрывшиеся глаза, отойти в уголок, обольстив себя "самоусовершенствованием"? Уж конечно нет. Нужно не то: нужно перестать быть толстовцами и буддистами и стать христианами. Повсеместно, по всем странам выработаны самой жизнью определённые формы борьбы с экономическою похотью и неправдою экономических отношений: стачки, забастовки и устройство союзов. Нужно принять эти старые формы, наполнить их новым духом и сделать их христианскими средствами...

1905

Примечания

1 Диалог Эрна как духовного сотрапезника П. Флоренского, А Ельчанинова, П. Свенцицкого по "Христианскому братству любви" с философами круга Мережковских включал в себя важную тему "исторического христианства". Если первые, отстаивая правоту святоотеческой мысли, говорили, что само это выражение ("историческое христианство") для православного сознания просто лишено смысла (см.: Эрн В. Историческая церковь / /Церковное обновление, 1907, № 11, с. 81-83), то вторые настаивали на той мысли, что христианство традиционное, с его бегством от мира, от "общественности", с его аскетическим пафосом исчерпало себя и тем было дискредитировано перед лицом новых запросов новой эпохи. Так говорил, в частности, сам Д. Мережковский. "Историческое христианство, - писал он, - отвергло плоть во имя духа, мир во имя Бога" (Эрн В. Христианство и мир (ответ Д. Мережковскому) // Живая жизнь, 1907, № 1). Эрн спорит здесь со статьёй Мережковского "Последний святой" ("Русская мысль", 1907, август-сентябрь). Мережковский был инициатором воспитания "религиозной общественности", которой, по его убеждению, надлежит построить новые человеческие отношения на основах взаимной приязни. Эрн же настаивает на освящении всякой новизны в миру, если она добра по сути, в пределах церковной ограды. Поэтому и отношение его к собственности (как к мирскому "ответу" на заповедь о раздаче имущества ближним) было и могло быть только отрицательным.

2 Антоний Великий (ок. 250-356) - святой, основатель практического монашества и христианского канона аскезы.

3 Рескин Джон (1819-1900) - английский писатель, теоретик творчества. Идеолог прерафаэлитов. Создал работы по проблемам культуры: "Сезам и Лилии", 1865; "Королева эфира", 1869.

4 В замыслах мэтра отечественного символизма Вяч. Ив. Иванова было создание разветвлённой сети театрально-мистерийных центров, в которых народ осуществлял бы некие "действа" по типу средневековых. См. его книгу "Борозды и межи" (1916).


Оригинал: http://gallery.economicus.ru/cgi-ise/gallery/frame_rightn.pl?type=ru&links=
./ru/ern/works/ern_w1.txt&img=brief.gif&name=ern


 
 < Классики
Обсудить на форуме > 
   
 
 


Rambler's Top100 TopList