[Nationalism.org] [Страница Пионера]

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ как социальный феномен

“В общем, доктор плохо разобрался в душевной драме Лоханкиных”.

/И.Ильф, Е.Петров “Золотой теленок”/

 ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ! Краса и гордость России. Само слово “интеллигенция” придумано в России и разошлось по всему свету. Уже почти с самого ее зарождения в XIX веке феномен русской интеллигенции привлекает внимание всего мира.

- Откуда в интеллигентах, непрерывно родящихся под гнетом обыкновенно неколебимого русского деспотизма, такая бездна благороднейших мыслей и чувств? – задается неразрешимым вопросом прогрессивное человечество в целом и сама интеллигенция в первую голову, - Русь, дай ответ! – не дает ответа. И не мудрено – вопрос уж больно трудный.

Вот С.Волков решил советскую интеллигенцию пересчитать [1]. В нынешних обстоятельствах шаг этот следует признать вполне конструктивным, - пересчитывая и классифицируя подопечных, можно набрести на мысль, что с ними делать. Как бы там ни было, у меня по прочтении книги С.Волкова дозрели некоторые соображения о пресловутой “роли русской интеллигенции” в обществе.

I. Советский Союз и его интеллектуальные обитатели

“Очень хорошие люди иногда ужасно вредят государству, если политическое воспитание их ложно, и Чичиковы, и городничие Гоголя несравненно иногда полезнее для целого”.

/К.Леонтьев “Византизм и славянство”/

Для начала попробуем определиться, с тем как “интеллигент” воспринимается в общественном сознании и в чем видится отличие советской интеллигенции от русской. Согласно широко распространенным толкованиям, интеллигенция – это некоторая особенная часть образованного класса [2]. До революции 1917г. отличие интеллигентов от прочих образованных людей России сознавалось очень хорошо, однако при Советской власти под “интеллигенцией” стали понимать всех “работников умственного труда” (и как мы увидим далее, такая, быть может, и нечаянная смена терминологии была по-своему последовательна). С.Волков обращает внимание на эту существенную терминологическую разницу и противопоставляет дореволюционному “образованному слою” русского общества сформировавшуюся после 1917г. “советскую интеллигенцию”. Причину культурной и интеллектуальной ущербности советского образованного слоя общества по отношению к русскому дореволюционному С.Волков видит в политике Советской власти, стремившейся достичь социальной однородности общества, и приведшей к культурной и сословной нивелировке между рабочим и средним советским интеллигентом. Однако позицию С.Волкова приходится признать внутренне противоречивой. Следует отдать автору должное, эти противоречия он не скрывает и объективно их отмечает.

С.Волков выделяет два основных фактора, позволяющие поддерживать обществу высокое качество интеллектуального слоя: сословность и элитный отбор. Сословность сохраняет культурные традиции и стандарты образованного слоя общества, а элитный отбор по принципу “личных заслуг и дарований” воспроизводит и поддерживает его интеллектуальное качество: “Принцип комплектования российского интеллектуального элитного слоя соединял лучшие элементы европейской и восточной традиций, сочетая принципы наследственного привилегированного статуса образованного сословия и вхождения в его состав по основаниям личных способностей и достоинств. Наряду с тем, что абсолютное большинство членов интеллектуального слоя России вошли в него путем собственных заслуг, их дети практически всегда наследовали статус своих родителей, оставаясь в составе этого слоя”. То есть речь идет о своего рода интеллектуальной и культурной аристократии. Причем предполагается, что “сословность” не противоречит “элитному отбору”, поскольку интеллектуальные способности индивидом в значительной мере наследуются. В заключении С.Волков приходит к выводу: “Деградация интеллектуального слоя была неизбежной прежде всего потому, что советский строй основан на принципе антиселекции. Он не только уничтожал лучших, но (что еще более существенно) последовательно выдвигал худших”. Однако выбранные критерия анализа в целом не подтверждают сделанные в книге выводы (из чего, впрочем, еще не следует, что сами выводы неверны).

Во-первых, исследование не проясняет в полной мере мотивы действий Советской власти по “антиотбору” интеллектуальной элиты. То, что все мероприятия в СССР ритуально оправдывались ссылками на идеологию, еще не означает, будто истинные причины политики властей были сокрыты в предначертаниях Маркса-Ленина или действительно имеют прямое отношение к идеологии “коммунизма”. В книге отмечается, что “во всей советской истории наиболее благоприятными для интеллектуального слоя (разумеется, не в политическом, а в социальном плане) были 40-50-е годы, когда наметилось некоторое приближение к тем стандартам его статуса, комплектования и материального обеспечения, которые были свойственны старой России (что было тесно связано с общей тенденцией уподоблению дореволюционным образцам)”. Довольно странно, ибо этот период советской истории как раз соответствует времени зрелого сталинизма, т.е. отличается марксистской – в том смысле, что тогда под этим понимали в СССР - ортодоксальностью и абсолютной непреклонностью в коммунистической идеологии. И к тому же выясняется следующее обстоятельство: “На качестве и положении интеллектуального слоя катастрофически отразилось хрущевское правление и заданные им подходы к политике в области науки и образования, обусловленные ожиданием пришествия коммунизма уже в ближайшие десятилетия. Именно тогда профанация высшего образования достигла апогея”. Но ведь это как раз те самые столь восхищавшие свободолюбивую советскую интеллигенцию времена идеологической “оттепели”?! Получается, что ссылки на идеологические мотивы в действиях Советской власти в интеллектуальной сфере никак нельзя признать убедительными или, по крайней мере, решающими.

Во-вторых, С.Волков не вполне корректно проводит противопоставление советской интеллигенции русскому образованному сословию. Он определяет относительную долю элитного интеллектуального слоя общества в размере не более 2-3% от всего населения и примерно таким значением оценивает численность образованного класса Российской империи в ХХ веке. В то же время предметом исследования является советская интеллигенция, т.е. формально слой на порядок более массовый, численность которого к 70-80 годам достигла четверти населения СССР. Сам по себе подобный рост численности “работников интеллектуального труда” можно признать гипертрофированным, но едва ли правомерно следующее категорическое утверждение:

“Подготовка специалистов и развитие сети учебных заведений форсировались практически на всех этапах истории советского общества, ибо были прямо связаны с целью лишить интеллектуальный слой особого привилегированного статуса путем “превращения всех людей в интеллигентов”. Темпы подготовки инженеров и других специалистов массовых интеллигентских профессий намного опережали реальные потребности экономики (особенно в производственной сфере) и диктовались, главным образом, пропагандистскими и политическими соображениями”.

С.Волков в примечании (26) к гл.3.1 книги справедливо указывается на неуникальность советской политики: “Та же политика, проводимая в последние несколько десятилетий рядом демократических режимов, имела иные цели и соотносима с советской лишь в той мере, в какой все они являются разновидностями “массового общества”. Проводимая Советской властью индустриализация требовала массовой подготовки специалистов, и не считаться с этой практической потребностью было бы неверно. Тут дело не в злонамеренности коммунистов как таковой или просчете их политики в области образования. С.Волков пишет, что для отнесения к интеллектуальной элите “важна прежде всего степень отличия уровня информированности “образованного сословия” от такового основной массы населения”, и “понятия “среднего”, “высшего” и т.д. образования вообще весьма относительны и в плане социальной значимости сами по себе ничего не говорят: при введении, допустим, “всеобщего высшего образования”, реальным высшим образованием будет аспирантура, если всех пропускать через аспирантуру, то “интеллигентами с высшим образованием” можно будет считать обладателей докторских степеней и т.д.”. Значит, к советскому интеллектуальному слою корректно отнести только небольшую часть (примерно 10%) советской интеллигенции эпохи “развитого социализма”, и только тогда мы получим искомые 2-3% советской интеллектуальной элиты, пригодные для сравнения с русским образованным классом. А ведь, несмотря на всю неустанную борьбу Советской власти за пресловутую “однородность” советского общества, элитный, привилегированный слой советской интеллигенции существовал, уровень его относительной материальной обеспеченности нельзя было назвать низким и с наследственной “сословностью” там все обстояло замечательно. С.Волков этой темы в книге не касается по причинам извинительным, – никаких социологических данных по вопросу просто не существует.

В-третьих, в книге С.Волкова подчеркивается особо высокая степень “бюрократизации” советской интеллигенции, выражавшаяся в том, что почти все 100% ее представителей являлись государственными служащими и, собственно говоря, официально имели советский социальный статус “служащих”. Вообще говоря, существует известное всеобщее предубеждение, что советское общество было “бюрократизировано”, так С.Волков прямо утверждает: “Советский строй был немыслим без бюрократизации, это та основа, без которого он не мог существовать, даже если бы примитивизм и ограниченность его политического руководства на всех уровнях не заставляли искать в ней спасения”. Тут наличествует традиционная у нас путаница между понятиями “госслужащий”, “чиновник” и “бюрократ”. Не всякий государственный служащий – чиновник (чиновник в государственном аппарате выполняет обязанности связанные с управлением), и не любой чиновник – бюрократ.

Бюрократия, как принцип, - это иерархическая административная структура, элементами которой формально вменено в обязанность безусловное подчинение вышестоящим инстанциям. В Российской империи такая государственная бюрократическая система имелась (в противовес советской С.Волков именует ее “настоящей бюрократией”), и традиционно вызывала крайнее негодование интеллигенции самим фактом своего существования. В результате революций 1917 года интеллигенция регулярную бюрократию (вместе естественно с государством) совершенно разрушила, и в СССР всеобъемлющая государственная бюрократия уже никогда не была восстановлена! Советская власть по заветам Ленина всегда боролась с “бюрократизмом” и вполне его победила: Советы разного уровня вовсе не были обязаны безусловно подчиняться друг другу, компартия осуществляла свою власть в стране и в государстве почти на неформальной основе, да, кстати, и партийный аппарат был весьма далек от строгих канонов бюрократии. Платой за одоление “бюрократизма” оказывалась хроническая относительная неэффективность советского госаппарата, что всегда охотно признавалось и самими советскими деятелями, что, впрочем, лишь усиливало сакраментальную борьбу со злосчастным бюрократизмом (а также “канцелярщиной” и “казенщиной”) [3]. Вынуждено, в силу очевидной практической необходимости фрагменты бюрократических структур в СССР все-таки были созданы, но сфера их компетенции была ограничена (например, армия, служба государственной безопасности НКВД-КГБ, МВД, министерства и т.п.), они были административно разобщены, единой системы государственной бюрократии никогда не существовало. Только в эпоху зрелого сталинизма государство в целом функционировало как бюрократический аппарат, однако, это явилось следствием войны и военной организации государства, и также было достигнуто небюрократическими методами. Последующий социальный ренессанс интеллигенции (так называемая “оттепель”) опять сопровождался борьбой с и без того слаборазвитым советским “бюрократизмом”. [4]

Русский образованный класс всегда был тесно связан с русским государством, службой ему, порожден преимущественно служивым сословием (дворянством). В первой половине XIX века русская интеллектуальная элита почти полностью совпадала с дворянством, к концу века ситуация меняется (С.Волков): “на рубеже XIX-ХХ вв. весь образованный слой составлял 2-3% населения, а дворяне (в т.ч. и личные) - 1,5%, большинство его членов официально относились к высшему сословию (среди тех его представителей, которые состояли на государственной службе - 73%)”, а непосредственно “до революции на государственной службе состояло менее четверти всех представителей интеллектуального слоя”. Русская интеллектуальная элита в своем большинстве традиционно служила русскому государству. До революции лучшая часть русского образованного слоя составляла элиту чиновничества (при советской власти картина наблюдалась обратная, элита советского чиновничества формировалась из интеллигенции, и в целом деградировала даже относительно среднего уровня советского образованного слоя). С.Волков правильно указывает на сравнительную малочисленность и относительную слабость русской дореволюционной бюрократии. Вменять “бюрократизм” в вину Российской империи да и Советскому Союзу нет объективных оснований. Скорее наоборот, в России бюрократизм всегда был слаб (сравнительно с Западом), а в СССР – более многочисленный, чем в дореволюционной России (хотя и все равно числом заметно уступал Западу), и отличался убежденным антиинтеллектуализмом (устрашающей бестолковостью).

* * *

Еще раз обратим внимание, что смешивать интеллигенцию с образованным классом страны, людьми занятыми в интеллектуальной сфере, - грубая ошибка. Хотя, действительно, интеллигенция действует в сфере культуры, и склонна идеологически подчинять себе культуру и монополизировать интеллектуальную сферу вообще (социальный механизм этого процесса рассмотрим в следующей части). И все же интеллигентность это далеко не ученость, Н.Бердяев свидетельствовал:

“Многие замечательные ученые-специалисты, как, например, Лобачевский или Менделеев, не могут быть в точном смысле причислены к интеллигенции, как, и наоборот, многие, ничем не ознаменовавшие себя в интеллектуальном труде, к интеллигенции принадлежат”

Это цитата из “Русской идеи” (3, гл.I). Книга, вышедшая в 1946 г. в Париже, явно ориентирована на западного читателя, обзор русских дел. В нашем контексте можно сказать, что Бердяев подводит итог первого столетия деятельности русской интеллигенции (нам суждено расхлебывать второе). Так вот, Бердяев выразился еще довольно мягко. Для интеллигенции Культура не высшая ценность, не цель, но лишь средство социального самоутверждения. Интеллигенция не только не испытывает никакого уважения к выдающимся деятелям культуры и их достижениям, но не раз в истории самым хамским образом травила даже и классиков русской культуры. Сказанное не означает, что человек, имеющий заслуженный авторитет в научной или гуманитарной сфере, не может попасть в круг Интеллигенции. Может, и такое не раз случалось. Однако лишь при условии, что разделит мировоззрение интеллигентской среды, в противном случае он будет активно злобно травим интеллигенцией (если попытается занять самостоятельную общественную позицию). Вот, например, Сахаров, Лихачев, Ростропович заслужили отменные профессиональные репутации, но публичную общественную карьеру делали как Интеллигенты. Такого рода случаи поддерживают миф, будто Интеллигенция производит культурные ценности. (Заметим, по жизни интеллигентствование неотвратимо приводит личность к умственной и духовной деградации.) В целом же интеллигенция склонна презирать образование и умственный труд, если они выходят за рамки ее, Интеллигенции, влияния и контроля. Так А.И.Солженицын придумал дразнилку для неинтеллигентных людей интеллектуального труда -– “образованщина” [5]. Волков справедливо отмечает склонность советской интеллигенции к “профанации интеллектуального труда”. Однако хтонический антиинтеллектуализм вовсе не является благоприобретенным в советские времена, а изначально присущ русской интеллигенции. Интеллигенция благосклонна к наукам и просвещению, пока видит в них идеологическою опору, а в противном случае способна дойти до воинствующего обскурантизма.

М.О.Гершензон в знаменитых «Вехах» (1909) констатировал:

«… естественно, чем подлиннее был талант, тем ненавистнее были ему шоры интеллигентской общественно-утилитарной морали, так что силу художественного гения у нас почти безошибочно можно было измерять степенью его ненависти к интеллигенции: достаточно назвать гениальнейших – Л. Толстого и Достоевского, Тютчева и Фета. И разве не стыдно знать, что наши лучшие люди смотрели на нас с отвращением и отказывались благословить наше дело? Они звали нас на иные пути – из нашей духовной тюрьмы на свободу широкого мира, в глубину нашего духа, в постижение верных тайн. То, чем жила интеллигенция, для них словно не существовало; в самый разгар гражданственности Толстой славил мудрую "глупость" Каратаева и Кутузова, Достоевский изучал "подполье", Тютчев пел о первозданном хаосе, Фет – о любви и вечности. Но за ними никто не пошел. Интеллигенция рукоплескала им, потому что уж очень хорошо они пели, но оставалось непоколебимой. Больше того, в лице своих духовных вождей – критиков и публицистов – она творила партийный суд над свободной истиной творчества и выносила приговоры: Тютчеву – на невнимание, Фету – на посмеяние, Достоевского объявляла реакционным, а Чехова индифферентным».

«масса интеллигенции была безлична, со всеми свойствами стада: тупой косностью своего радикализма и фанатической нетерпимостью».

Общее правило, подверженное горьким историческим опытом: социальное торжество интеллигенции ведет к разгрому интеллектуальной сферы, общей культурной деградации общества. Так было после победы обеих интеллигентских революций в России 1917 и 1991 годов. В 30-е годы уничтожение интеллигенции Сталиным, - несмотря на то, что оно проводилось чудовищно варварски, с огромными социальными издержками, тем не менее, - привело СССР к грандиозным индустриальным и научно-техническим достижениям. Примерно с 1943 г. сталинский режим сознательно и последовательно ориентировался на образцы Российской империи, и хотя по идеологическим причинам процесс шел однобоко, государство высоко подняло социальный престиж ученого, инженера, специалиста, офицера. Когда в хрущевские времена “оттепели” интеллигенция взяла политический реванш над сталинистами, то опять стала преобладать отмеченная С.Волковым тенденция профанации интеллектуального труда и социальной дискредитации интеллектуальной элиты как таковой (со сталинских времен и по сию пору социальный престиж высококвалифицированных специалистов умственного труда неуклонно падал). Тогдашнее господствующее интеллигентское движение, получившее обобщенное название “шестидесятники”, выдвинуло политическую программу: обещание скорого коммунизма, восстановление “ленинских норм партийной жизни” и репрессии против церкви (во время войны частично возрожденной сталинистами). Борьба за “социализм с человеческим лицом” сопровождалась реабилитацией революционной большевистской интеллигенции – “ленинской гвардии”, жутких палачей и убийц.

Конечно, представленная схема несколько упрощенная, история развивалась противоречиво, с вывертами и художествами. Однако в любом случае можно уверенно утверждать: подавление интеллигенции всегда имело следствием прогресс России во всех областях, в т.ч. в интеллектуальной; победа интеллигенции однозначно приводит к деградации страны во всех сферах, в умственной в первую очередь. Режимы, устанавливаемые интеллигенцией, паразитируют на наследстве, потенциале, созданном в годы, как любит выражаться сама интеллигенция, “реакции”.

* * *

Если для интеллигенции науки (и культура вообще) суть дисциплины второстепенные, вспомогательные, то что же для Интеллигента главное? Самое главное для русской Интеллигенции – приверженность нравственным Идеалам.

Н.Бердяев “Русская идея” (3, гл.I):

“Русская интеллигенция есть совсем особое, лишь в России существующее духовно-социальное образование. … Интеллигенция была идеалистическим классом, классом людей. Целиком увлеченных идеями и готовых во имя своих идей на тюрьму, каторгу и на казнь. Интеллигенция не могла у нас жить в настоящем, она жила в будущем, а иногда в прошедшем. … Интеллигенция была русским явлением и имела характерные русские черты, но она чувствовала себя беспочвенной.

… Интеллигенция чувствовала свободу от тяжести истории, против которой она восставала.

… Русская интеллигенция обнаружила исключительную способность к идейным увлечениям. Русские были так увлечены Гегелем, Шеллингом, Сен-Симоном, Фурье, Фейербахом, Марксом, как никто никогда не был увлечен на их родине. … Дарвинизм, который на Западе был биологической гипотезой, у русской интеллигенции приобретает догматический характер, как будто речь шла о спасении для вечной жизни. Материализм был предметом религиозной веры, и противники его в известную эпоху трактовались как враги освобождения народа. … Увлечение Гегелем носило характер религиозного увлечения, и от гегелевской философии ждали даже разрешения судеб православной церкви. В фаланстеры Фурье верили, как в наступление царства Божьего. Молодые люди объяснялись в любви в терминах натурфилософии”.

Со стороны наблюдать, наверное даже и забавно [6].

Неприязнь к практическим наукам в сочетании с фанатичной верностью Идеям составили славу о трогательной “непрактичности” интеллигента, иначе говоря, знаменитый “идеализм” русской интеллигенции. (Надо заметить, что социальный антагонизм Интеллигенции и Науки сокрыт глубоко и не очевиден. Обычно Интеллигенция публично одобряет науки, любит именовать свои идеологические воззрения “научными” и не прочь заполучить для себя научные звания и регалии.).

Казалось бы, не пригодная ни к какой внятной практической деятельности интеллигенция не способна взять власть в стране, или, во всяком случае, удержать ее. Сама интеллигенция именно так и полагает: этот мир слишком грязен и порочен для интеллигента, и поэтому прямодушную благородную Интеллигенцию в практической жизни всегда затаптывают темные силы, - власть и Интеллигентность не совместимы. Увы, это всего лишь один из мифов, навязываемых общественному сознанию интеллигенцией. Верно лишь то, что ради общественного блага интеллигенцию категорически нельзя допускать к власти, следует препятствовать малейшему влиянию интеллигенции на государство как величайшей опасности для страны и народа.

Интеллигенция непосредственно пришла к власти в России в результате февральской революции 1917г. (пресловутая октябрьская революция была по большей части межинтеллигентской разборкой). Фактически политическое и идеологическое влияние интеллигенции было весьма велико уже и до февральской революции, советская власть явилась её, интеллигенции, окончательной социальной победой. Советская власть – власть Интеллигенции. Последний вывод может показаться сомнительным, т.к. мы привыкли считать интеллигенцию антиподом номенклатуры, а дореволюционную интеллигенцию – абсолютно несовместимой с советчиной. Действительно, за годы советской власти интеллигенция в сравнении с дореволюционным периодом внешне во многом изменилась, однако её социальная природа осталась прежней (эволюции советской интеллигенции коснемся в следующих частях).

Классовая сущность советской власти по общему мнению настолько не заслуживает разъяснения, что вразумительного ответа, кажется, не существует. Поставим вопрос более конкретно, на кого опирался советский строй, чьи классовые (сословные) предпочтения он выражал? Советская власть на данный вопрос имела твердый ответ, имеющий для нее фундаментальное идеологическое значение, - рабочего класса, признанного гегемона советского общества. Интересно, что сия основополагающая заповедь по существу никем не оспаривалась. Вот и С.Волков подтвердил, что Советская власть открыто и сознательно унижала интеллигенцию в сравнении с рабочим классом, что в этом была суть советской политики: третировать массы советской интеллигенции. Однако при всех ритуальных поклонах в сторону уважаемого рабочего класса, славословий строго обязательных в советском государстве, довольно очевидно, что советские рабочие и трудовое крестьянство своим родным “рабочим государством” не управляли, полноценными субъектами политики не были.

Естественно возникает вопрос: кто же управлял Советским государством, какой класс был правящим? Ответ тривиален – номенклатура. А номенклатура, это кто? Понятно, что сатрапы. Речь несколько о другом, о социальном смысле советского правящего класса. Советскому правящему классу навесили ярлык “номенклатура” (разумея, чиновники-бюрократы, “функционеры”), и поскольку из самого по себе этого обстоятельства ничего определенного не следует, то далее в умозаключениях заинтересованные стороны не продвинулись. А определиться с социальными корнями и генезисом “номенклатуры” все-таки очень хотелось бы, т.к. без этого нам не разрешить загадку советской власти. Правящий класс всегда выполняет управляющие (чиновные) функции, по крайней мере, наверху государственной пирамиды, но чиновничеству он не тождественен. Так не случилось даже в СССР, где огромная часть населения так или иначе относилась к категории “госслужащих”. Вообще говоря, ни общество, ни правящий класс на деле никогда полностью не совпадают с государством. Чиновничество как таковое своего собственного всеобъемлющего социального смысла не имеет, и нуждается в социальном целеполагании. В конце концов, даже если отвлечься от пресловутого марксового “классового подхода”, чиновничество всегда ориентируется на вкусы, привычки, стереотипы, идеалы, ценности, мировоззрение какого-либо социального слоя, явно или нет, считает именно их приоритетными, “правильными”, эталонными, “высшими”.

Советская номенклатура в первую голову ориентировалась на мнения и настроения интеллигенции, в целом, по мере сил обсуживала интересы советской интеллигенции. Предполагаю, многим соотечественникам будет психологически сложно согласиться этим тезисом, поскольку, как мы уже отмечали ранее, распространено предубеждение о несовместимости номенклатурности и подлинной интеллигентности. Удивительный предрассудок! Ведь именно интеллигенты основали советское государство, большевистское правительство более всего напоминало редакцию левой радикальной газеты. Вожди революции по роду профессиональных занятий были, как они сами выражались, “литераторы”. Занятно, со временем интеллигенция перестала воспринимать этих персонажей в качестве “своих”. Как советские коммунисты никогда не бывали осуждены советским правосудием, поскольку до суда их аккуратно исключали из Партии, так и интеллигентов перед судом истории исключают из рядов Интеллигенции.

Советская номенклатура ведет свое социальное происхождение прямо от интеллигенции. То дела давно минувших дней (хотя идеологически эта генеалогия весьма актуальна). Однако и теперь непосредственная связь современной интеллигенции и номенклатуры не исчезла, - господствующая ныне в российском обществе либеральная интеллигенция, настроенная категорически антиноменклатурно и антисоветски, в силу хитрой аберрации менталитета не видит, что большинство ее вождей прямо происходят из советской номенклатуры. Например, такие выдающиеся деятели “перестройки” и “реформ” как Е.Гайдар, С.Кириенко или А.Яковлев (и многие, многие другие, нет смысла перечислять) без всяких оговорок принадлежат к партийной номенклатуре высокого ранга. И не то что бы интеллигенция считала их “хорошими” (прогрессивными) советскими функционерами в противовес “плохим” (реакционерам), нет, их просто не признают за презренных “номенклатрущиков” и все. Не желают видеть очевидного и “не видят”.

Однако интеллигенция и советская номенклатура связаны не только генетически.

Номенклатура вообще весьма своеобразная форма организации правящего класса, она никак не выводится из догм марксистской идеологии и не следует из известных исторических традиций государственного строительства. Зато прекрасно проистекает из ментальности и обычаев русской интеллигенции.

В советском государстве назначение на всякую ответственную должность (не обязательно государственную) требовало согласия соответствующего партийного комитета. У райкомов, обкомов, ЦК, Политбюро имелся перечень (номенклатура) должностей, входящих в его компетенцию. Официальная процедура назначения (выдвижения, избрания) никаких формальных связей с решением партийных органов не имела (хотя тайной роль Партии не являлась, - не скрывалась, но и не афишировалась).

Мы не хотели бы быть превратно понятыми таким образом, что номенклатура и советская интеллигенция тождественны, или что номенклатура есть элита интеллигенции. Проблема не сводится к взаимоотношениям интеллигенции и номенклатуры. Важно то, что сам принцип номенклатурности вполне во вкусе интеллигенции и поэтому привился в советской жизни (фактически сохранился и после распада СССР, причем его питательной средой явилась в большей мере либеральная интеллигенция). По своему духу идея номенклатуры глубоко интеллигентна, - контролировать власть, по возможности уклоняясь от прямой ответственности, поскольку интеллигент желает “отвечать” лишь за приверженность Идеалам, но не за последствия своих деяний.

Но как ни велика роль номенклатуры, подлинной советской элитой была не она. В СССР настоящей Элитой, обладавшей огромными привилегиями и бесспорным моральным авторитетом, была Творческая Интеллигенция (верхушка литераторов, театральных деятелей, художников, кинематографистов и т.п.) [7]. Солженицын в упомянутой статье “Образованщина” со знанием дела мечтал:

“А есть ещё особый разряд - людей именитых, так недосягаемо, так прочно поставивших имя своё, предохранительно окутанное всесоюзной, а то и мировой известностью, что, во всяком случае в послесталинскую эпоху, их уже не может постичь полицейский удар, это ясно всем напрозор, и вблизи, и издали; и нуждою тоже их не накажешь - накоплено. Они-то - могли бы снова возвысить честь и независимость русской интеллигенции? выступить в защиту гонимых, в защиту свободы, против удушающих несправедливостей, против убогой навязываемой лжи? Двести таких человек (а их и полтысячи можно насчитать) своим появлением и спаянным стоянием очистили бы общественный воздух в нашей стране, едва не переменили бы всю жизнь!”

В оценке влияния советских Властителей Дум Солженицын ничуть не заблуждался. Едва ли будет преувеличением сказать, что решения “творческих союзов” (кинематографистов, писателей и прочих художников) предопределили ход “перестройки” и распад СССР. И пресловутому “советскому тоталитаризму” было невозможно сопротивляться настроениям элиты советской интеллигенции, тоталитаризм оказался идеологически и политически беспомощен, поскольку Интеллигенция была душой советской власти. Разочарование интеллигенции в социализме привело к Перестройке. Советский строй стремительно рухнул, как только утратил симпатии своей главной социальной опоры – Интеллигенции. Последующий безобразно дикий режим нетрезвого Ельцина держался, главным образом, моральной поддержкой либеральной Интеллигенции.

И все же, несмотря на то, что Советский Союз был государством интеллигенции, мы не сможем отрицать, что советской властью сознательно проводилась политика морального и социального унижения масс интеллигенции относительно “рабочего класса” и прочих трудящихся “от сохи”. Парадокс? Вовсе нет. То есть, конечно, коллизия, но являющаяся следствием противоречивости самой природы вещей.

Советская социальная политика имела ясно декларированную цель – построение Коммунизма и воспитание Нового коммунистического человека (одно без другого предполагалось невозможным). И кроме свойств вполне фантастических, ожидаемый “новый человек” советскими идеологами наделялся чертами реального прототипа – Интеллигента. Собственно когда “шестидесятники” задумались о скором наступлении коммунизма, то Человечеством будущего им привиделась именно Интеллигенция (как идеал Интеллигента в своем предельном развитии). С тех романтических пор в советском обществе принято гордиться образованием собственной интеллигенции буквально во всех слоях общества: рабочая интеллигенция, крестьянская, военная и даже партийная. Не погрешим против правды, если скажем, что подлинная цель реального социализма – сделать из человека Интеллигента.

С.Волков в советской политике “превращения всех людей в интеллигентов” видит умысел против интеллектуальной элиты (гл.2,  “Ликвидация старого и подход к созданию нового образованного слоя”):

“Итак, интеллигенция должна была исчезнуть как особый слой с превращением всех людей в интеллигентов. Вот почему “стирание граней между физическим и умственным трудом” было одной из основных целей всякого приходившего к власти коммунистического режима (как предельно доступно выразился корейский коммунистический лидер Ким Ир Сен, ”чтобы уничтожить интеллигенцию, надо превратить всех людей в интеллигентов”). Классический опыт в этом отношении был приобретен в нашей стране. Вся история “советской интеллигенции” проходила именно под этим лозунгом, и все социальные процессы, связанные так или иначе с политикой в области образование, рассматривались сквозь призму задачи “становления социальной однородности советского общества””.

Волков прав, советское государство, перенявшее интеллигентский антиинтеллектуализм, относилось к интеллектуальной элите с рефлекторным недоверием, стремилось идеологически подчинить самосознание образованного сословия. С другой стороны, с интеллигенцией у советской власти, действительно, имелись большие проблемы чисто идеологического свойства, - никак было невозможно открыто провозгласить социальный приоритет в советском обществе за интеллигенцией. Бесспорно, препятствовали догмы марксизма о “передовом рабочем классе”, но дело не только в них, а и в традициях русской интеллигенции:

“Народничество Лаврова выражалось главным образом в том, что он признает вину интеллигенции перед народом и требует уплаты долга народу. Но в 70-е годы были формы народничества, которые требовали от интеллигенции полного отречения от культурных ценностей не только во имя блага народа, но и во имя мнений народа, эти формы народничества не защищали личности. Иногда народничество принимало религиозную и мистическую окраску. В 70-е годы существовали религиозные братства, и они тоже представляли одну из форм народничества. Народ жил под “властью земли”, и оторванная от земли интеллигенция готова была подчиниться этой власти”. Бердяев “Русская идея” (часть 3 гл.V)

Так что отправляя массы советских студентов, инженеров и ученых на сельхозработы, кроме очевидного желания спасти урожай, руководствовались намерением привить советскому образованному сословию присущее интеллигенции преклонение перед “простым человеком труда”, крестьянином (как самый простой случай). Оговоримся, в интеллигенции искони существует и противоположная традиция, взявшая верх в 90-е годы, – презрительного отношения к “народу” (особенно русскому), но по понятным идеологическим основаниям советской власти было близки интеллигентское “народничество”. (Народничество и народоненавистничество сплелись в интеллигентском менталитете в неразрывное диалектическое единство борьбы противоположностей и “отрицание отрицания”. Подробнее рассмотрим феномен в следующей части.)

Как видим, социальная политика советского государства в отношении интеллигенции была непоследовательна. В умножении числа “интеллигентных” профессий (и вообще росте “советской интеллигенции”) видели несомненный признак социального прогресса, и одновременно рабочий класс признавался самым “прогрессивным” и “гегемоном” советского общества” [8]. И тем не менее, несоответствие советской идеологии социальной практике не имело принципиального значения, не сказывалось в ущерб интеллигентской природе советской власти. Интеллигенция вообще предпочитает властвовать не от своего имени, а представлять кого-либо (считается, что у самой Интеллигенции своекорыстные социальные интересы отсутствуют, и поэтому она служит в обществе проводником Общего/Высшего блага).

* * *

Русской интеллигенции всегда было свойственно пристрастие к анархизму. Однако “анархизм” интеллигенции истоком имеет не отвращение свободолюбивой и социально безответственной личности к навязчивому деспотизму чуждого государства. Нет, анархизм интеллигенции это отнюдь не безвластие, т.к. среда самой интеллигенции отличается коллективным деспотизмом, безусловной властью интеллигентских авторитетов, жестокими междоусобными сварами интеллигентских группировок, в которых войнах интеллигенту держать нейтралитет непозволительно (смотри энциклопедию русской интеллигенции – роман Ф.М.Достоевского “Бесы”). Декларируемый интеллигенцией идеал безвластия на деле есть антигосударственичество.

“Весь XIX век интеллигенция борется с империей, исповедует безгосударственный, безвластный идеал, создает крайние формы анархической идеологии. … Всегда было противоположение “мы – интеллигенция, общество, народ, освободительное движение, и “они” – государство, империя, власть”. Н.Бердяев “Русская идея” (часть 1 гл.VII)

Подрывная антигосударственная деятельность – инвариант поведения интеллигенции во все эпохи. Своего рода социально-ментальный инстинкт. Показное свободолюбие, внешняя независимость поведения и суждений (ничего подобного внутренне интеллигенции не свойственно) имеет единственную цель – разрушение Государства (русского, прежде всего, к прочим государствам как институтам интеллигенция равнодушна).

Обычно интеллигенция отделяет от государства “страну” и “народ”, объявляет “общество” угнетенной жертвой государства. Однако если ненависть к русскому государству и пожелание ему всяческих бед и скорейшей погибели являются для интеллигенции основным инстинктом, то идеологические отношения со страной и народом имеют характер сложно диалектический. От открытого презрения к “быдлу” и “этой стране тюрьме народов”, недостойных своей интеллигенции, до поклонения Народу и позиционирование себя как печальницы его судьбы и заступницы перед Властью, горький плач о “угнетенной своим же государством несчастной России”. Специально эти извивы интеллигентских воззрений мы разбирать не будем, т.к. они всё равно так или иначе обслуживают главное направление – дискредитацию государства, противопоставление его обществу. Бердяев видит в том героизм русской интеллигенции:

“Интеллигенция была поставлена в трагическое положение между империей и народом. Она восстала против империи во имя народа”. “Русская идея” (часть 3 гл.I)

Подумать только, это было написано в эмиграции далеко после 1917г., когда интеллигенция таки осуществила свою вековую мечту, – разрушила государство русского народа. То есть результат интеллигентского “выбора во имя народа”, и чего он стоил этому самому возлюбленному народу, был отлично Бердяеву известен. Интересно, и кем это интеллигенция была поставлена в “трагическое положение”, разве не сама она?!.. Впрочем, чему удивляться, - Бердяев и сам был Интеллигент изрядный.

Однако нельзя сказать, что интеллигенция отрицает государство абсолютно. В восприятии интеллигенции государство – волшебная Золотая Рыбка, призванная исполнять любые интеллигентские капризы. Все менее того – недостойный нравственный компромисс, тирания и удушение свободы. Отсюда всегдашнее интеллигентское озлобление против “чиновничества”, стремление унизить достоинство государственной службы (советское – “слуга народа”, нынешнее либеральное – “наемный менеджер” на побегушках у обывателя). Для интеллигента “чиновник” давно стало синонимом подлеца, а все исходящее “от власти” – “противоестественно” и “навязано сверху” (насилие над обществом).

С прискорбием приходится констатировать, что интеллигенции удалось внедрить в русское общество высокомерно презрительное отношение к “бюрократу”. Это при том, что последний век страна сильно страдает от отсутствия квалифицированной регулярной бюрократии, от общей нарзвитости государственного бюрократизма. Россия остро нуждается в талантливой одухотворенной Русской бюрократии.

Нельзя утверждать, что своим исконным промыслом – компрометацией в глазах народа государственной бюрократии – интеллигенция занимается исключительно из любви к искусству и неодолимого отвращения к “бездушному бюрократизму”. Интеллигенции, как корпорации, чиновничество составляет естественную конкуренцию по влиянию на общество, и соответственно является главным “классовым врагом”. Поэтому для интеллигенции жизненно важно посредством морального террора – излюбленного оружия – укрощать и контролировать самосознание государственной бюрократии.

К слову заметить, интеллигенты охотно “ходят во власть” (на руководящие должности). Добром эти хождения редко кончаются. Интеллигент всегда плохой чиновник. Как не может быть хорошим врачом человек, который принципиально отвергает медицину, так не может быть хорошим чиновником интеллигент, ненавидящий бюрократию. Впрочем, сама интеллигенция истолковывает упрямые факты таким образом, что-де вот, еще один прекраснодушный интеллигент не сумел справиться с кошмарным бюрократическим аппаратом. А раз уж благороднейший Интеллигент ничего не сумел сделать с этими чинушами, и даже состояние дел заметно ухудшилось, то для интеллигенции каждый подобный казус служит лишним подтверждением неисправимой преступности бюрократии и тщетности самоотверженных попыток наивных интеллигентов, идущих во Власть, переродить ее для службы Светлым Идеалам.

Последние полтора века в России качество государственной службы неуклонно ухудшается. А чего бы вы хотели?! Дискредитируйте врачей, внушите обществу и самым медицинским работникам, что “официальная бездушная медицина” – убийцы в белых халатах, противопоставьте “казенщине дипломированных лекарей” душевность истинных народных целителей – шаманов и знахарей, и посмотрите, что в результате у вас останется от народного здравоохранения.

В досоветскую эпоху своей истории интеллигенция третировала государство и чиновника преимущественно с социалистических позиций, - как угнетателей трудящихся и прислужников капитала. В советское время чиновников упрекали за “формализм и бюрократизм”, мешающих “живому творчеству масс” воплотить в жизнь все “преимущества социалистического строя”. В “перестройку” открыли наличие в СССР зловредной “командно-административной системы”, и упразднили оную (вместе с Советским Союзом). Последнее десятилетие либеральная интеллигенция требует радикального ограничения возможностей государства в дела общества, чиновник рассматривается как угнетатель экономической свободы и природный пособник социализма (занятно, бюрократию в частных компаниях наши либертарианцы совсем не видят).

За последние полтора века интеллигенция не раз одерживала разнообразные победы над государством, однако, вместо обещанного Царства Свободы образовывалось нечто иное.

Не следует видеть противоречия или чьи-то таинственные происки, или трагическую историческую случайность в том, что следом за захватом в 1917г. власти интеллигенцией, и разрушением ею русского традиционного государства, пришла эпоха тоталитаризма (советского типа). Бердяев, который к интеллигенции относится в целом благожелательно, признает генетически свойственную интеллигенции тоталитарную ментальность:

“Русская интеллигенция всегда стремилась выработать себе тоталитарное, целостное миросозерцание, в котором правда-истина будет соединена с правдой-справедливостью. Через тоталитарное мышление оно искало совершенной жизни, а не только совершенных произведений философии, науки, искусства. По этому тоталитарному характеру можно даже определить принадлежность к интеллигенции”. “Русская идея” (часть 3 гл.I)

Впоследствии знаменитые “Правда-Истина-Справедливость” русской интеллигенции органично превратились в “генеральную линию Партии”. То есть никакого разрыва с тоталитарными традициями русской интеллигенции в советскую эпоху не произошло. В.В.Розанов замечает (“Последние листья”, запись от 17.VI.1916):

“Юноша, студентом знавший греческую скульптуру, так что специалисты спрашивали его совета в своих трудах, не кончил, “потому что не умел сдать курса средних веков, напичканного политической экономией и классовой борьбой” профессора Виппера, колбасника и нигилиста”.

Самого Розанова в начале 1914г. интеллигенция вычистила из Религиозно-Философского общества, одним из основателей которого он являлся. Причиной политико-идеологических гонений была “возмутительная” позиция Вас.Васильевича в деле Бейлиса. Изгнание сопровождалось жутким публичным скандалом, беснованием интеллигенции и массированной травлей Розанова в печати. Людям, пожившим при Историческом Материализме, знакомы реалии, не правда ли?

Нередко неискушенный наблюдатель за гонения властей на интеллигенцию ошибочно принимает разборки внутри самой интеллигенции. Не следует забывать, что интеллигенция не едина, в свободном состоянии всегда расколота на враждебные группировки, интригующие друг против друга в борьбе за власть. Консолидация интеллигенции возможна лишь как безусловная победа одной из фракций, той которая, уничтожив конкурентов, сумеет установить свою диктатуру, терроризируя массу прочей интеллигенции (и уж разумеется, тираня остальной народ).

В гражданской войне 1917-21гг. победили большевики (история известная). После распада СССР в 1991г. пришедшая к власти либеральная интеллигенция, по счастью, не сумела политически консолидироваться, и страна оказалась избавлена от второго издания интеллигентского тоталитаризма. Сплоченно удалось выступить для совершения государственного переворота сентября-октября 1993г. и с целью повторного избрания Ельцина президентом в 1996г. (в обоих случаях в виду реальной угрозы краха режима либеральной интеллигенции). В остальном 90-е годы были потрачены номенклатурой “либеральных реформ” на лютой казнокрадство и заказ друг дружке киллеров (когда не удавалось по-братски поделить награбленное).

История властвования интеллигенции – отдельная тема. Для нас сейчас важно обратить внимание, что нередко междоусобную грызню интеллигентских группировок выдают за преследование некими Темными Силами интеллигенции (образованного класса) вообще, - что грозит гибелью Культуры! Можно проучиться, что ничего подобного на Руси отродясь не бывало, все имевшие место погромы культуры и цивилизации на совести самой интеллигенции.

В заключение заметим, что советская власть не была вовсе лишена государственного здравомыслия, и не могла (и не всегда хотела) исполнить любые прихоти интеллигенции (что вызывало злобное ворчание последней). В советской истории можно встретить примеры противодействия интеллигенции. Однако советская политика социального подавления интеллигенции не бывала долговременной и последовательной. Не была она и сознательным стремлением ограничить интеллигенцию как враждебный класс, т.к. во всех случаях руководствовались более приземленными прагматичными соображениями. Что, в конце концов, всегда позволяло интеллигенции добиться социально-политическго реванша.

* * *

Таким образом, мы очертили внешние границы феномена “русская интеллигенция”. (Строго говоря, интеллигенция возникла и существует не только в России, но для нашей темы это обстоятельство пока не важно). Подведем некоторые предварительные итоги.

Индивидуально как качество личности интеллигентность есть особенное состояние души, с присущим интеллигенции характерным отношением к окружающему миру (интеллигентская этика). Социально, интеллигенция это среда и субкультура. Интеллигентская среда задается этическим инвариантом, который, собственно, и определяет Интеллигенцию, поскольку принадлежность к Интеллигенции есть прежде всего исповедование особливой Нравственности (этики). Интеллигентская субкультура (по сути, сводящаяся к проповеди Идеалов) со временем эволюционирует, и вообще говоря, является продуктом социальной адаптацией, реакцией приспособления к изменяющимся внешним условиям. Однако во всякую эпоху интеллигентская субкультура исторически понятие вполне определенное, имеет ярко выраженное идеологическое ядро.

Интеллигенцию сплачивает сознание своего морального превосходства над остальным обществом (человечеством), принадлежность к Интеллигенции порождает личное и корпоративное самоощущение Духовной Избранности. Обществу внушается, что Интеллигенция есть Совесть народа [9], имеющая неоспоримое право и обязанность судить и осуждать всех (даже и Бога), казнить и миловать (хотя бы морально). Для человека интеллигентность большой соблазн.

С точки зрения предпочтений социальной самоорганизации интеллигенция – тоталитарная среда, разделяющаяся на секты (как раньше выражались, “кружковщина” и “групповщина”). По социальной структуре и внутренним взаимоотношениям интеллигентские сообщества крайне авторитарны и деспотичны, держаться на иерархии Бесспорных моральных Авторитетов (как разных для различных интеллигентских группировок, так и общих для большинства интеллигенции). Систему интеллигентских культов, поклонение своим Героям и Кумирам интеллигенция стремиться навязать обществу как некий нравственный императив. Вообще, интеллигенция отличается крайней идеологической нетерпимостью, и если и проповедует обществу толерантность и всепрощение, то только по отношению к “своим”. Ответной любезности от интеллигенции дождаться невозможно, мстительность интеллигенции ее врагам невозможно недооценить.

В заключение заметим, что рассмотренные социальные качества и характеристики интеллигенции сами по себе не объясняют, каким образом интеллигенции удалось добиться гегемонии в России, почему русский народ оказался беспомощен перед интеллигенцией, и попал под ее уже почти вековое иго. Для ответа на этот вопрос необходимо исследовать способ социального существования интеллигенции. Чем мы и займемся в следующей части.

* * *

 /Пионер, ноябрь-декабрь 1999, март-апрель 2002г./


Norg-small BrK-small