[Nationalism.org] [Страница Пионера]

НАЦИОНАЛИЗМ и РАСИЗМ

I.  НАЦИОНАЛИЗМ  

 * * *

часть II

II. НАЦИОНАЛЬНАЯ ДОМИНАНТА ЗАПАДА

 

 * * *

Не собираемся никому доказывать, что национализм это хорошо и правильно (или наоборот). Нас интересует генезис западного национализма, его роль и место в цивилизации Запада. Мы не ставим целью, да нам и не под силу, сколь-нибудь исчерпывающе и последовательно изложить обширную проблему образования романо-германских Наций. Нас будут занимать лишь некоторые, на наш взгляд, ключевые вопросы. Прежде всего, возникновение буржуазных наций, на основе которых только и возможно образование Капитализма. Конкурентные преимущества капитализма и национализма принуждали разные народы к осуществлению проектов национальной модернизации, то есть заимствованный национализм выступал как средство этнической адаптации к созданным Западом институтам капитализма. Постараемся показать, что универсальные либеральные и социалистические доктрины неявным образом основываются на национализме, и, вообще говоря, являются его идеологическими производными (отрицающими собственное национальное основание).

Наш интерес к истокам западного национализма имеет преимущественно прикладной характер, с точки зрения сопоставления Запада и России. Сверхзадача нашего исследования – анализ перспектив Русского национализма, анализ целесообразности и потенциала образования Русской Нации.

Выделим два фактора, по нашему мнению, в решающей степени определивших возникновение и развитие западного национализма:

  1. Меркантилизм,

  2. Гуманизм.

Не подлежит сомнению, что меркантилизм и гуманизм далеко не единственные составляющие базиса грандиозного феномена Западной цивилизации. Однако для наших целей – описать некоторые особенности и диалектику развития европейского национализма – этого будет, как мы надеемся, достаточно.

* * *

Меркантилизм

Меркантилизм вещь простая и для понимания общедоступная (в этом источник его неиссякаемой силы). Обозначает стремление к материальному успеху, устанавливает критерием жизненного успеха индивида и общества – богатство. В некоторых аспектах поведение, исходящее из “меркантильных” соображений, можно именовать прагматизмом (в североамериканском духе).

Наименование “меркантилизм” нами выбрано вполне условно, в честь почтенной политэкономической доктрины меркантилизма (первая национальная школа европейской экономической мысли (Англия), восходит к XVI в., отождествляла деньги и богатство, измеряла богатство нации количеством золота и серебра ей принадлежащего).

Не следует путать Западный меркантилизм с пошлыми алчностью и своекорыстностью. Конечно, без них не обходится. Но ведь алчность свойственна не одним романо-германцам, вполне возможно, что по этой части они далеко не чемпионы среди народов Земли. Для Западных европейцев меркантилизм – основа индивидуального мировоззрения, фундамент социально-культурных институтов, давняя и глубокая этническая традиция. Для иллюстрации тезиса можно припомнить несколько художественных примеров [1].

Сказать, что корыстность и расчетливость присуща исключительно героям Запада, было бы неверно. Дело не в градусе вожделения богатства, но - иерархии ценностей общества, социальном приоритете меркантильных мотивов. Капитализм не мыслим без меркантилизма. А что есть капитал? Это не столько накопленное в процессе товарно-денежных отношений материальные ценности (в любых видах), но, прежде всего, социальный институт. Весьма развитые товарно-денежные отношения существовали и в античной цивилизации (эллинистическая эпоха), а капитализма не было. Совсем.

Так Аристотель различал “экономику” (разумное ведение хозяйства) и “хрематистику” (накопление богатства, главным образом, в денежной форме). Разумная экономика, направленная на удовлетворение потребностей человека (семьи, государства), противопоставлялась противоестественному бессмысленному накопительству сокровищ (ценность которых условна, греческие мыслители это понимали). Торговля, деньги играли огромную роль в эллинистическом мире, но накопление частных капиталов рассматривалось скорее как результат человеческих пороков, нежели почтенное занятие.

Нельзя сказать, что римляне были хоть сколько-нибудь бескорыстными людьми, или высоко ставили человеческое бескорыстие само по себе. Чего не было, того не было, - с богами и теми практичные римляне предпочитали вступать в отношения взаимовыгодные, рассматривая те же жертвоприношения конкретному божеству и соответствующие культовые ритуалы, как своего рода сделку. Однако римская рациональность и неуважение религиозной экзальтации сопровождалась презрением к наемному труду. Некоторым уважением еще мог пользоваться труд свободного земледельца (на себя самого). Но работа за плату на другое частное лицо почиталось занятием унизительным и недостойным свободного гражданина, поскольку продажа своего “труда” означала пусть даже частичную и временную, но продажу себя в рабство (в работы). Правда, жизнь брала свое, и для уважаемых людей делалось исключение, например, для юристов: оплата выступлений юристов в суде в интересах частных лиц торжественно именовалось honorarium (почетное вознаграждение, гонорар), в противоположность пошлому merces (плата).

Вот служить за жалованье Государству – то совсем другое дело, это – почетное право и обязанность Гражданина (хотя в эпоху республики большинство государственных должностей справлялось на общественных началах). Также для римского гражданина не зазорно находится на иждивении у государства (лишь в силу факта своего гражданства). Извлекать доход от управления своими имениями – это занятие тоже достойное, поскольку таким путем возможно хотя бы отчасти реализовать высокое предназначение Человека – Властвовать. Благороднее же всего – карьера на общественном поприще, призвание государственного деятеля. (Древний римский закон, кстати, запрещал сенаторам заниматься торгово-финансовой деятельностью.)

На первый взгляд в Римской империи наличествовали все формально необходимые условия для зарождения Капитализма: свободный рынок, свободное частное предпринимательство, развитые товарно-денежные отношения, высокий уровень развития экономики, техники и науки, знаменитое Римское право (впоследствии взятое за основу буржуазным Западом). Приходится признать, что пресловутые “производственные силы” Римской империи в целом не уступали европейским начала зарождения капитализма. Все у римлян было для цивилизованной жизни, а Капитализма не было. И даже понятия о нем, капитализме, не могло возникнуть в античном мире, поскольку приоритет жизненных ценностей и целей античного общества был иной, отличный от необходимого для капиталистического общества. Вот еще характерный пример.

Античный мир почти не знал нищенства и частной благотворительности. Личная римская благотворительность носила “общественный характер”. Состоятельные люди включали в завещание государство, указывая целью применения завещанных средств, например, предоставить согражданам возможность в течение нескольких лет бесплатно мыться в городских банях, или устроить для горожан бесплатные гладиаторские игры и т.п. В благодарность местная власть позволяла на городской площади установить памятник благотворителю с перечнем его благодеяний. [2] Общественный почет и уважение сограждан ценились превыше всего. Они и были наилучшим “вложением капитала”.

Едва ли Меркантилизм был изначально присущ романо-германским народам. В истории раннего Средневековья народов Западной Европы скорее встречаются примеры обратного подхода к жизни. Свидетельством превосходства (могущества) признавалась способность щедро одаривать друзей, подчиненных и нуждающихся соплеменников, а не сам по себе размер накопленных богатств (капиталов) [3]. Полагаю, утверждение среди романо-германцев Меркантилизма в свое время явилось не меньшим культурно-цивилизационным переворотом, чем пришествие Гуманизма.

Как бы там ни было, меркантилизм давняя этническая традиция Западных народов (романо-германцев). Не следует понимать это так, что тамошние люди отличаются от прочих землян выдающимися скупостью, жадностью, алчностью и т.п. достоинствами. Вовсе не обязательно. Во всяком случае, мировоззренческий фундамент Западного Меркантилизма отнюдь не квинтэссенция низменных пороков. Речь идет о социальных императивах (нравственных, моральных, правовых и т.п.), определяющих общественное поведение человека, понимание им своего долга и общественного блага. Западный Меркантилизм не сводится лишь к разновидности рационализма (прагматизма) или аморализма, напротив, это именно мораль и нравственные убеждения.

Прежде всего, убеждение (мировоззрение), что “деньги” есть мера всех вещей. Жизненные ценности человека должны быть измерены, и лучшая мера (цена) “всему” – деньги. Искусственность этой этической конструкции вполне сознается, но что делать. Цивилизация вообще вещь искусственная, по большей части. Вопрос, что подлежит меркантильному оцениванию (купли-продаже, попросту выражаясь) и на каких условиях, на Западе постоянно уточняется (в разные эпохи картина разная), но сам принцип последний милениум неизменен.

Наиболее ярко – еще со Средних веков – Западный меркантилизм проявился в институте наемничества. Наемные армии водились и в античном мире, в какие-то периоды истории их политическое значение могло быть решающим, но это всегда считалось свидетельством упадка, образцом доблести служил гражданин-воин. Не то в Западной Европе.

Фактически контрактные отношения между королями и их рыцарями сложились довольно рано, а со временем были признаны и формально. То есть кроме поместий в обмен на обязательство служить сюзерену, вассалы считали себя вправе получать и прямую сдельную оплату за свои ратные труды. От обычных наемников их отличала только привязанность к своим земельным владениям, и как следствие, большая ответственность перед королевской властью, стремление к стабильному порядку в стране. В середине XIV века в Англии зарождается система, получившая название “ублюдочный феодализм”, это когда крупные сеньоры стали расплачиваться со своими вассалами не земельными угодьями, но денежным жалованьем. Считается, что именно такого рода рыночные отношения явились причиной чрезмерной длительности тяжелой для Англии гражданской войны Алой и Белой роз (1455-1485гг.). Вассалы легко перебегали к тому, кто больше заплатит, и совсем не были заинтересованы в установлении в стране стабильного государственного порядка.

Здесь проявляется глубокое отличие от русской традиции. Русского дворянина жаловали за службу, а европейский служил потому, что ему платили. Тезис этот несколько упрощает реальные отношения, но в основе он верен. Служба королю могла быть для европейского дворянина обязанностью (или привилегией на получение государственных должностей), но это сословный долг вообще, а оплата обусловленных сумм (или натурой) превращала службу в дело чести, возлагала соответствующие моральные обязательства. Долг службы прежде (и помимо) денег воспринимался европейцем как кошмарный деспотизм, тиранство и “несвобода”. Именно так европейцы понимали положение русского дворянина (когда стали навещать Россию в 16-18вв.).

Ниже характерная цитата из книги барона Сигизмунда Герберштейна (1486-1566) о Московии, где тот в 1517 и 1526 году в качестве посла от императора Максимилиана I побывал при дворе Великого князя Василия III Ивановича (1505-1533). Барон пытался склонить московитов к миру с Польшей и возвращению польскому королю Смоленска ради совместной борьбы против Турции. Обе его дипломатические миссии окончились неудачно. Наблюдения барона неизбежно тенденциозны, поскольку русские для европейцев были злостные схизматики. Однако через идеологическую предвзятость можно разглядеть настоящие претензии европейцев к русским. Вот как трактует Герберштейн власть Московского Государя в книге “Записки о московитских делах” (1549г.):

“...Властью, которую он применяет по отношению к своим подданным, он легко превосходит всех монархов всего мира. И он докончил также то, что начал его отец, а именно отнял у всех князей и их властелинов все их города и укрепления. Во всяком случае даже родным братьям своим он не поручает крепостей, не доверяя и им”.

“...Всех одинаково гнетёт он жестоким рабством, так что, если он прикажет кому-нибудь быть при его дворе или идти на войну, или править какое-нибудь посольство, тот вынужден исполнять всё это на свой счёт...”

Европейский даже и дворянин мог стерпеть (и терпел) любой произвол над своей личностью, за исключением покушения на его священное право торговать собой. Правила этой торговли по ходу истории могли меняться, но смысл оставался неизменным. Свобода – это свобода распоряжаться своим имуществом (и собой как частным случаем имущества), все остальные гражданские и политические права и свободы лишь следствие. Для Запада нестерпимое “рабство”, по сути, это не отсутствие каких-то там “прав и свобод человека” (которые есть фактор второстепенный, производный), но лишение индивида фундаментального Права на справедливую оплату (самого человека, его труда, имущества и т.п.). Конкретно историческое понимание Западом Свободы прямо следует из его текущих понятий о Справедливой оплате. Для Западного человека получение оплаты за работу (услуги, службу) не есть только хозяйственно-экономические отношения, но и основания личных моральных обязательств. Когда Маркс утверждал, что рабочий продает капиталисту свое “рабочее время” (т.е. самого себя на определенный срок), то он следовал Западной этике социальных отношений. Эта этика находит отражение и в голливудских боевиках, в которых довод: - Тебе же за это заплачено! – нередко является решающим моральным аргументом для героя (и поводом для совершения им надлежащих подвигов).

Наемные армии превалировали на протяжении сознательной истории Запада (ополчения и милиции играли второстепенную роль, по преимуществу, первенствовал дух наемничества). Исключением стали XIX-XX вв., - с появлением “национальной” армии во времена Французской революции (т.е. армии, набираемой по всеобщему призыву граждан годных для военной службы). Правда, последние десятилетия ХХ века Западные страны возвращаются к своему традиционному институту – наемным армиям. Видимо, их влечет этническая доминанта (своего рода неодолимый этнический инстинкт). Ведь вред наемничества самими европейцами в истории признавался неоднократно. Хорошо известно, что в не столь уж отдаленном будущем на наемную армию (особенно рядовой состав) будут смотреть, как сборище подонков и всяческого отребья (и она таковым сбродом действительно будет являться, - промелькнуло год-два назад сообщение, что британское военное министерство предложило заменить мелким уголовникам отбытие тюремного срока службой в армии Её Величества).

Сейчас времена сравнительно благополучные, а в Средние века для европейских государей самый больной вопрос, как бы избавиться от своей наемной армии по окончании войны. Очень было важно куда-нибудь выпроводить из собственной страны бывшее свое воинство, содержать которое в мирное время у казны средств не имелось…. Не помешает отметить, что собственно “наемниками” в европейской терминологии именовались иноземные наемники, своих, местных, были склонны считать “профессионалами” (профессионалы, находящиеся на постоянном жаловании, образовывали “регулярную” армию). В мирное время свои “профессионалы” причиняли обывателям меньше бедствий, чем иноземные “наемники”, но разница была не слишком велика. На фоне тотального наемничества в Европе вполне гармонично смотрелась торговля индульгенциями и официальная продажа казной государственных должностей (в том числе офицерских патентов).

Не случайно европейский парламентаризм начинался с контроля над налогами и государственными финансами. Не получив денег, европейский монарх не мог начать или продолжить войну (и вообще в значительной мере терял политическую дееспособность). В России подобные парламентским учреждения не могли в принципе иметь решающего значения. Не то что бы русские были бессребреники, и, конечно, налоговые и денежные вопросы имели весьма большое значение, но не решающее. Служить Государю надлежало вне зависимости от текущего размера жалования или “временных” задержек оного. Такой подход к делу в наибольшей мере был характерен для московитов. В понимании московских служилых людей “знатность рода” не столько его дворянская древность и титулованность как таковая, сколь послужной список ближайших предков, их достижения (должности) на службе Государю. Имущественные вопросы (вопросы собственности) могли послужить в России поводом для частных разборок и бунтов, но никак не гражданских войн и революций.

В России вопросы собственности никогда не имели первостепенного общественного значения, и в отличие от Запада, не могли явиться причиной социальной революции. В конце концов, любая настоящая гражданская война ведется из-за какого-либо важного для общества Принципа. В Западной Европе Реформация явилась основанием для конфискации церковных земель и последующих многолетних ожесточенных войн (важнейшие статьи Вестфальского мира, завершившего страшную тридцатилетнюю войну, посвящены вопросам, с какого года признать законными проводившиеся в Германии протестантами конфискации собственности католической церкви). Конфискация Екатериной II 80% монастырских земель никакого значительного возмущения в России не вызвала. Между прочим, данное обстоятельство для западных идеологов служит лишним свидетельством русской нецивилизованности, и подтверждает неразвитость основ гражданского общества в России. И это верно, меркантильные аргументы не являются достаточно весомыми для всеобщей мобилизации русского общества. И, повторюсь, дело не в особенном идеализме и бескорыстии русских. Частные разборки – любого эмоционального накала - по имущественным спорам и претензиям возможны, а общественные – только как бунт (т.е. общественный беспорядок). В то время как на Западе мелкая проблема налогообложения считается почтенной причиной Северо-Американской революции и последующей жестокой “освободительной войны” (по сути, гражданской).

В России ни одна гражданская война или революция не занималась вопросами собственности в первую очередь. То есть эти вопросы получали то или иное решение (в чью-то пользу) по окончании общественных катаклизмов, но движущей силой общественных потрясений они не были. Даже последняя большая Гражданская война 1917-1921гг. в действительности велась непосредственными участниками по совершенно иным мотивам, чем теоретически разъясняли большевики и вообще интеллигенция (еще в начале 1918г. Ленин сетовал на трудности разжигания “гражданской войны” в губерниях – “экспроприация экспроприаторов” никак не давала нужного мобилизующего эффекта). Русское восстание “белых” менее всего имело в виду в пику большевикам отстаивать священное право частной собственности как принцип. Вопреки ясным указаниям марксизма ни большевистские экспроприации, ни сталинская коллективизация, ни гайдаро-чубайсовская приватизация не привели к восстаниям и гражданским войнам (хотя и озлобили народ сильно). Смеем утверждать, что как бы не пугали общество “олигархи” и их СМИ, никакая деприватизация и национализация в России не вызовет в обществе значительных мятежных настроений.

На Западе Меркантилизм важнейший компонент общественных отношений, является основой (не единственной) индивидуального самосознания. Вне зависимости от личных склонностей каждый благонамеренный член общества должен руководствоваться Меркантильными критериями (для реализации склонности к нестяжательству или иных сентиментальных побуждений существуют институты благотворительности и т.п.). Повторюсь, разница между Западом и Россией не сводится к бескорыстию русских или их приверженности неким возвышенным идеалам (Меркантилизм для Запада тоже идеал, да еще какой возвышенный). Для русских частная собственность поистине частное дело, а для романо-германцев частная собственность – дело всенародное. Налицо разные иерархии и системы общественных ценностей. Попытка изложить русскую историю XX века в терминологии и категориях Западных приводит добросовестного исследователя к мысли о сугубой иррациональности России, нелепости происходящего в ней. Это, конечно, абсурдное умозаключение есть прямое следствие применение к русскому обществу чуждого понятийного аппарата.

* * *

А.С.Пушкин “Скупой рыцарь”

Геройству что виною было? — скупость.

Счастливый день! могу сегодня я

В шестой сундук (в сундук еще неполный)

Горсть золота накопленного всыпать.

Не много, кажется, но понемногу

Сокровища растут. (…)

Что не подвластно мне? как некий демон

Отселе править миром я могу;

Лишь захочу — воздвигнутся чертоги;

В великолепные мои сады

Сбегутся нимфы резвою толпою;

И музы дань свою мне принесут,

И вольный гений мне поработится,

И добродетель и бессонный труд

Смиренно будут ждать моей награды.

Я свистну, и ко мне послушно, робко

Вползет окровавленное злодейство,

И руку будет мне лизать, и в очи

Смотреть, в них знак моей читая воли.

Мне всё послушно, я же — ничему;

Я выше всех желаний; я спокоен;

Я знаю мощь мою: с меня довольно

Сего сознанья...

* * *

Национальная гвардия

Военные проблемы интересуют нас, поскольку национализм на Западе исторически окончательно утверждался через армию, военно-социальные реформы.

В среде современной нам либеральной общественности принято за истинное то просвещенное мнение, что гуманистическим чаяниям о гражданском обществе, - где человек только и может быть подлинно Свободен, - в наибольшей мере отвечает “профессиональная” армия (т.е. наемная). Интересно, что в Италии XV-XVI вв., кроме всех прочих рыночных достижений, этого счастья было сколько душе угодно. Итальянские кондотьеры являли собой развитый институт частного предпринимательства в военной области. Однако основатели Гуманизма к этому рыночному достижению своего отечества относились с крайним неодобрением, и имели к тому все основания. В XV в. кондотьеры упражнялись в военных ристалищах, главным образом, с целью выманить у своих заказчиков побольше денег. Войны с их участием приняли более демонстративный характер и малокровный для самих кондотьеров (терять солдат (свой основной капитал) и убивать противника было прямо невыгодно, - с покойника не получишь выкуп). Военные кампании кондотьеров друг против друга по духу ближе всего к недавним “миротворческим операциям” НАТО плюс гонорары звезд голливудских боевиков. Закончилась эта военно-рыночная идиллия печально.

В ходе итальянских войн (1494-1559), главными действующими лицами которых стали Франция и Испания (при активном участии и других европейских держав), выяснилось, что Италия не способна защитить себя. И это несмотря на то, что итальянские государства были весьма богаты (передовые в развитии рыночной экономики), а итальянские наука и техника (в том числе и военные) в целом лидировали в Европе. Да, разумеется, сказывалось политическая раздробленность, но, с другой стороны, откуда бы ей, политической раздробленности, было взяться в столь прогрессивной стране?!

Связь между научно-техническим, экономическим и социальным прогрессом представляется очевидным. Распространен стойкий предрассудок, что европейское рыцарство (феодализм) было сокрушено техническим прогрессом (огнестрельным оружием). Очень странное мнение, оно не только не подтверждено никакими историческими фактами, но прямо им противоречит.

Огнестрельное оружие широко применяется в Европе с XV века, главным образом, артиллерия (бомбарды и т.п.) – для разрушения крепостных стен. Ручное огнестрельное оружие, аркебузы и аналоги, почти по всем параметрам (в дальности стрельбы, скорострельности, пробивной силе, точности, стоимости выстрела) уступали английскому луку и главному конкуренту – арбалету, и имело только одно очевидное достоинство – шум выстрела пугал лошадей конницы противника [4]. Во время столетней войны (1337-1457) английские лучники, без всякого огнестрельного оружия, буквально сметали французскую рыцарскую конницу. Конечно, нельзя сказать, что рыцарь бессилен перед лучником, скорее сказалось неудачное тактическое применение рыцарской конницы. И, тем не менее, английский лук и арбалет были вполне эффективным оружием против тяжеловооруженного всадника, и ничем не уступали ручному огнестрельному оружию до начала XVI века (когда на вооружение пехоты поступил мушкет, оружие более крупнокалиберное, чем прежние ружья).

В действительности, военное значение рыцарской конницы было подорвано в XIV-XV вв. швейцарской пехотой. А швейцарцы переходили к массовому использованию огнестрельного оружия весьма неохотно, позже других европейских армий - лишь в XVI веке, когда ружье по эффективности стало явно превосходить арбалеты. Кратко напомним историю вопроса.

В Средневековой Европе на поле боя господствовала рыцарская конница, а пехота была родом войск второстепенным, вспомогательным. Между тем, еще с античных времен известно, что масса дисциплинированной пехоты, умеющей стойко биться в сомкнутом строю, для даже тяжеловооруженной конницы представляет собой почти непреодолимую преграду. Диалектика исторической противостояния пехоты и конницы весьма занимательна, но для нашей темы важно, что традиционной основой римской армии являлись пешие легионы.

Случилось так, что к XIV веку в результате борьбы за независимость местных общин против Габсбургов в Швейцарии образовались государства (кантоны), имевшие некоторые черты государств национальных. Наиболее оригинальной их особенностью была та, что швейцарское войско состояло сплошь из пеших ополченцев (милиционеров), и было приспособлено преимущественно для борьбы с рыцарской конницей. Швейцарцы научились воевать большими сомкнутыми колоннами (в какой-то мере возродив военные традиции античных Греции и Рима), пехотинцев вооружали длинными пиками и алебардами (последними - для рукопашного боя с прорвавшими строй копейщиков всадниками). Также в состав войска входили арбалетчики (ближе к концу XV века на вооружение стали поступать аркебузы). Латы и доспехи по бедности, а отчасти и за ненадобностью швейцарцы использовали мало. Маневренные и дисциплинированные (нарушителей боевого порядка убивали на месте), стойкие в бою колонны швейцарской пехоты, именуемые “баталии”, показали полное превосходство над рыцарской конницей [5]. К середине XV века в Европе швейцарская армия имела заслуженную репутацию непобедимой, а Швейцарские кантоны стали играть роль региональной военной сверхдеражавы.

И вот ирония истории. Именно рыцарские армии попытались применить против швейцарских пехотных колонн артиллерию (сами швейцарцы в XV веке артиллерию на поле боя не применяли). Мысль была дельная, но эффективность полевой артиллерии того времени была невелика, технический прогресс не успел спасти рыцарство. Так известный герцог бургундский Карл Смелый хронически терпел поражения от швейцарцев (несмотря на широкое применение бургундцами огнестрельного оружия), и в 1477г. героически погиб в битве при Нанси (заодно отметим, в результате была утрачена вполне реальная возможность образования на севере территории современной Франции самостоятельного государства Бургундия). В 1499г. швейцарцы в очередной раз нанесли поражение имперским войскам, и император Максимилиан I (из дома Габсбургов) признал фактическую независимость Швейцарии от Священной Римской империи (Базельский договор).

Рыцарство было дискредитировано отнюдь не огнестрельным оружием. Феодализм был побежден не техническим прогрессом, а национализмом. [6]

Пример швейцарской милиции вдохновил Макиавелли на создание во Флорентийской республике аналогичного ополчения (позднее такого рода формирования получили наименование “национальной гвардии”). Правда, идеологическое обоснование военной реформы, как это было положено в Ренессанс, сопровождалось ссылками на возрождение античных гражданских добродетелей. Опыт оказался неудачным, т.к. флорентийская милиция выказала мало доблести при защите отечества. В 1512г. имея 12 тыс. милиционеров, флорентийские полководцы не решились дать сражение в поле 8 тыс. испанцам, и разместили свою армию гарнизонами в городах. Испанцы, располагая двумя бомбардами, осадили город Прато. Одна бомбарда разорвалась. Но вторая успешно пробила в городской стене брешь 4 м шириной и 2 м высотой. Выстрелами из аркебуз испанцы отогнали от пролома защитников и город пал. Следом пала и сама флорентийская республика (во Флоренции был совершен переворот в пользу Медичи).

Ошибка идеологических построений Макиавелли? Скорее неподходящий этнический материал для национального строительства. Последующие пять веков итальянцы так ни разу и не оправдали надежд Флорентийца на итальянскую доблесть, дав основание Меттерниху сказать, что Италия понятие географическое. Из итальянцев и по настоящее время не образовалось полноценной Нации (сохранился этнический раскол на Север и Юг).

А вот немцы, которых Макиавелли очень высоко ставил, указывая на их наименьшую “развращенность” среди народов Европы, продемонстрировали прямо обратные примеры боеспособности.

Император Максимилиан I, раздосадованный превосходством швейцарской пехоты над рыцарскими армиями, создал из немцев Верхней Германии наемную армию – точную копию швейцарской (наверное, не помешает напомнить, что швейцарцы в общем тоже немцы). Эти солдаты получили наименование ландскнехтов. Ландскнехты вскоре также добились в Европе отличной военной репутации, но поскольку изначально создавались исключительно на коммерческой основе, то никак не способствовали развитию в Германии национальных тенденций.

Швейцарцы за деньги тоже служили кому угодно (чаще всего французским королям). Они нанимались этнически однородными отрядами, заказчики ценили их за высокий моральный дух. В наем своих граждан сдавали власти кантонов. В XVI в. на заработки в наемники уходило до четверти мужского населения Швейцарии. За деньги швейцарцы воевали честно (как и ландскнехты), но только за деньги. Что еще раз подтверждает, меркантильный довод, - Тебе за это платят! – для западного человека есть не только апелляция к финансовым обязательствам, но и нравственный аргумент (который всегда выше вопросов жизни и смерти, что, впрочем, не отменяет жульничества). В европейских войнах XVI в. Швейцарские наемники могли воевать с единоверцами (протестантами, например, французскими гугенотами), но отказывались сражаться с соотечественниками. Самые ожесточенные сражения случались между швейцарцами и ландскнехтами (швейцарцы почти всегда побеждали), стороны называли эти баталии “плохой войной”, и очень не любили за чрезвычайную кровопролитность при отсутствии перспектив оправдывающих понесенные жертвы заработка и добычи.

Несмотря на фиаско, Макиавелли нисколько не разочаровался в идее милиции, и в 1521г. издал трактат “О военном искусстве” – апологию, как бы позднее сказали, национальной гвардии. Формально Макиавелли предлагал воссоздать римскую организацию войска республиканского периода (до реформ Гая Мария, превративших римскую армию в “профессиональную”): “лучшая армия та, которая составлена из своих же граждан, и только этим путем можно такую армию образовать”. Причем Макиавелли категорически возражает против какого-либо жалованья милиционерам: “Самая опасная пехота – это та, которая состоит из людей, живущих войной как ремеслом”. Приводится положительный пример швейцарцев – “людей, родившихся и воспитанных в почтении к законам и призванными общинами по всем правилам настоящего набора”.

В трактате много внимания уделено вопросам адаптации античной военной организации к современным Макиавелли европейским условиям (начало XVI в.). Но главная цель предлагаемой Макиавелли военной реформы – социальная и политическая, поскольку, с одной стороны, “учреждения хорошие, но лишенной вооруженной поддержки, распадаются”, а с другой, предполагалось возродить в народе “древние нравы”:

“Почитать и награждать доблесть, не презирать бедность, уважать порядок и строй военной дисциплины, заставлять граждан любить друг друга, не образовывать партий, меньше дорожить частными выгодами, чем общественной пользой, и многое другое, вполне сочетаемое с духом нашего времени”.

Попытки создать национальную пехоту по античным образцам предпринял и французский король Франциск I. В 1533г. по его приказу было сформировано 7 “легионов” ополчения по римскому образцу (штатной численностью по 6 тыс. человек каждый). “Легионы” просуществовали около 30 лет, высокой эффективности они не продемонстрировали. Уместно заметить, одной из основных побудительных причин стремления европейских государств использовать ополчение (милицию) была дороговизна наемников. После наступления мира они переходили к самостоятельному промыслу, – их отряды грабили страну, и противостоять им было трудно (просто некому). Феодальное войско было не столь опасно, т.к. расходилось по своим поместьям и замкам, но, увы, было склонно к междоусобице. Позднее во времена европейских абсолютизмов у государства появляются средства содержать значительное постоянное наемное войско [7], которое составило регулярную армию. Что и позволило покончить с “феодальной раздробленностью”. Технический прогресс в виде огнестрельного оружия играл в этом процессе роль второстепенную. Дело решается наличием в исключительном распоряжении центральной власти постоянного войска вместо феодального (рыцарского) ополчения.

Во времена Французской революции (которую правильно понимать прежде всего как националистическую) революционная армия формировалась путем мобилизации граждан. В первой половине XIX века на Западе установилась призывная система [8], и в основном просуществовала до второй половины XX века, когда национальные армии стали опять заменяться наемными. Правда, формируются они из числа своих граждан, хотя кое-где существуют “иностранные легионы”. Обратим внимание на один нюанс, в национальных армиях некоторые категории военнослужащих служат за плату (офицерский и унтер-офицерский корпус, разного рода специалисты высокой квалификации и т.п.), но в основе отношения к службе лежит закон, а не свободный коммерческий контракт, как то принято в наемных армиях. Так что теперешние западные армии можно признать скорее добровольческими, пока еще дух наемничества не восторжествовал совершенно. Тем не менее, тенденция налицо. Бесспорно, это свидетельствует о кризисе Западного национализма.

Отметим исторически одно немаловажное обстоятельство. К XVIII веку, накануне националистических революций в романо-германских странах отсутствовал общенародный патриотизм. То есть потенциально он, конечно, наличествовал, но не существовал как актуальная политическая сила. Это верно для Франции, англосаксов и Германии. (Подъему немецкого патриотизма, послужившего источником развития немецкого национализма, поспособствовало поражение Пруссии от Наполеона и последующая французская оккупация. Во многом первоначальный немецкий национализм есть реакция на французский шовинизм.)

В XV веке во Франции могла появиться (и появилась) Жанна д’Арк [9], поскольку был жив общенародный патриотизм. Позднее в XVII-XVIII веках представить общенародный внесословный патриотический порыв среди французов довольно сложно. Армии были сплошь наемными, государственные чины и должности (в т.ч. офицерские патенты) продавались, отношения между сословиями были проникнуты меркантильным духом, сословная принадлежность значила больше подданства. Верность королю и государству могла быть делом чести, но никак не патриотизма. В противовес сословным обязанностям Нация формировалась, опираясь на общегражданский патриотизм.

Напомним, Французская и предшествующая ей Северо-Американская революции совершались под патриотическими лозунгами, Нацию образовывали именно Патриоты. Для Запада национализм – это патриотизм Нации. Никак иначе романо-германцы “патриотизм” себе не мыслят. И поэтому они были сильно удивлены, когда во время наполеоновских войн (по идеологии революционно-националистических, в духе французского национализма, шовинизма) встретили сопротивление массового народного всесословного патриотического партизанского движения в Испании и в России. По убеждению западного человека подобным образом на иностранное вторжение в страну может реагировать только политическая Нация, а испанцев и русских причислить к нациям было никак нельзя. Подсознательное отождествление националистов с патриотами вообще и впоследствии неоднократно приводило Запад в недоумение при столкновении с иноплеменными патриотизмами далекими от всяких “национальных” стандартов. Обычно в таких случаях Запад утешался рассуждениями о “невежественном фанатизме” противника.

* * *

“Человек есть мера всех вещей: существующих, что они есть, и несуществующих, что их нет”. Протагор

* * *

Гуманизм

Появление гуманизма как течения общественной мысли относят к эпохе Возрождения (подразумевалось возрождение античных культуры и гражданских добродетелей), датируемой примерно XIV-XVI веками. Как философия, Гуманизм концепция себе вполне мутная и внутренне противоречивая. Однако вникать в метафизические подробности не входят в нашу тему, гуманизм нам интересен только как одна из основ Западного национализма (что это так, мы постараемся показать далее).

С социально-этнической точки зрения, которая нас более всего занимает, гуманизм есть результат (и средство) социального и мировоззренческого разложения католичества [10]. Гуманизм – метафизическая антитеза христианству.

Формально гуманистические мыслители обращались к наследию античности. Кроме многих несомненных достоинств античной культуры, она обладала еще и тем немаловажным преимуществом, что произведения греческих и римских авторов входят в культурный багаж христианства. Поэтому апеллировать к античным источникам (авторитетам) в средневековом христианском мире можно было безбоязненно, - на начальном этапе не опасаясь обвинений в ереси или безбожии. Впрочем, до начала эпохи Контрреформации инквизиции было затруднительно добраться до мыслителей гуманистов, поскольку им как правило покровительствовала светская власть (да и сочувствовала влиятельная часть католической иерархии, включая самих римских пап). Подчеркну, в данном случае нас абсолютно не интересует, кто из оппонентов был “прав”, гуманисты или христиане. И все же обратим внимание на один для нашей темы немаловажный философский аспект проблемы.

Согласно античному мировоззрению (греческих философов) мерилом всему человеческому (поступкам, нравам, установлениям и всяким общественным институтам) служит их соответствие Космосу, его Гармонии (законам мироздания). Гуманистическое мировоззрение основывается на убеждении, что критерием общественного блага служит природа самого Человека (вообще говоря, гуманизм принципиально антропоцентричен). [11]

По сему ежели кому и наследовали гуманисты, так это софистам, считавших человека мерилом всех вещей. Находили софисты у человека и некие “естественные права”, - в своем роде прототип провозглашенных в эпоху Просвещения естественных и неотъемлемых, данных от рождения каждому “прав человека”. В целом для античности характерно понимание софистических построений как утилитарной премудрости. Гуманизм же для Запада в конце концов стал центром и исходной точкой его мировоззрения и мироощущения.

Конечно, гуманистическая идеология штука весьма привлекательная. Для человека притягательная сила гуманизма в том, что каждый обыватель подсознательно предполагает, будто именно его интересы (а то и прихоти) должны оказаться предметом общественного уважения и сочувствия. Однако для прикладного гуманизма эти индивидуальные мечтания и есть подлинная проблема: какие (или чьи) интересы счесть общественным благом, каков должен быть эталонный субъект гуманизма? Хорошо, кабы все люди соответствовали Гуманистическому идеалу (были от природы Добры, Разумны и хотели Хорошего), но на практике гармонично сопрячь произвольные человеческие интересы и устремления невозможно. Да, нередко при разрушении неугодного общественного порядка проводится мысль, что стоит только установить общественную “свободу”, как добрая человеческая природа возьмет верх…. Но реальным деятелям хорошо известно, что действительность весьма далека от гуманистических спекуляций.

Единственный путь воплощения гуманизма в социальную реальность – утверждение общественного единства в понимании общественного блага, а также унификация понимания людьми их “индивидуальных” интересов (хотя бы установить социальные границы допустимого индивидуализма). Все остальные прочие, кто уклоняется от принятия установленного общественного блага и индивидуальных интересов в заданном гуманистическом духе, подлежат остракизму, репрессиям, а то и истреблению (за антигуманизм, т.е. “бесчеловечность”). Вообще говоря, гуманистические общие “благо” и “интересы” могут быть самыми разными, но на Западе они естественным образом формировались на основе Меркантилизма, что и привело к Национализму и Капитализму.

Пресловутый западный Индивидуализм есть порождение Меркантилизма и Гуманизма.

Подчеркнем важную особенность раннего гуманизма. На начальном этапе его основатели явным образом трактовали сущность общественного блага. Позднее в либеральную эпоху (с XIX в.) общественное благо стали считать закономерным продуктом общественного Прогресса, суперпозицией “естественных” интересов совокупности индивидов (личностей). Провозглашалось, что главное не ограничивать личность, не мешать Прогрессу, который неизбежно приведет к наилучшему социальному результату. Обратим внимание, что данное построение фактически есть мировоззренческая подмена, поскольку ранее на Западе были разработаны, определены и насаждены Национальным государством иерархия и структура общественных и частных ценностей, “индивидуалистическая” этика, содержание и понимание законных “личных” интересов (которые позднее стало принято считать “естественными”). Общественное благо отождествлено с Национальными интересами, задано направление общественного Прогресса.

Вообще, этничность в конечном итоге есть феномен общественного и индивидуального самосознания. Нация суть особая этническая форма, вид этнического самосознания прежде всего. Нация сознает себя единой командой, имеющей общие интересы и цели. Подлинная Нация – это Политическая нация, то есть Нация, сознающая свои Национальные интересы.

Исторически на Западе Нации складывались как буржуазные, то есть понимали свои интересы в капиталистическом духе. Это касается не только одной буржуазии, но и всех прочих слоев общества. В этом смысле национализм, как учат марксисты, действительно является буржуазным.

Таким образом, последние два века на Западе господствует гуманизм либеральной формации (либерал-гуманизм), который неявно сводит (подменяет) общественное благо к суперпозиции частных интересов. Так оно фактически и есть, только предварительно “частные интересы” были унифицированы Национальными государствами, и поддерживаются ими в установленных рамках.

Как мы видим, Гуманизм явился важнейшей идеологической предпосылкой Национализма, и поэтому нам полезно обратиться к истокам обеих доктрин. То есть к трудам титана Ренессанса, основоположнику гуманистической политологии флорентийцу Никколо де Бернардо Макиавелли (1469-1527гг.). Макиавелли с 1498г. занимал должность секретаря Совета Десяти (или коллегии Десяти) Флорентийской республики, который ведал военными и иностранными делами. С 1505 г. Макиавелли возглавил Совет Девяти по вопросам милиции (т.е. народного ополчения, - о нем речь далее). В 1512 г. республика пала, во Флоренции восстанавливается режим герцогов Медичи. В 1513 г. Макиавелли попадает в тюрьму, его обвиняют в соучастии в заговоре против Медичи, пытают, затем освобождают и высылают в принадлежащее ему имение, где он написал свои наиболее известные сочинения.

* * *

Макиавеллизм

В XIV-XV вв. Италия была во многих отношениях лидером Запада (итальянская культурная гегемония в Европе была сменена французской в XVII в.), именно в Италии в то время возникли многие (чуть ли не все) важнейшие капиталистические институты: банки, векселя (вексельное право), бухгалтерский учет (так называемая двойная запись); заложены основы науки, развивалась передовая для своего времени техника; блистало непревзойденное искусство, сама гуманистическая философия зародилась и первоначально развивалась главным образом в Италии. Развитая рыночная экономика, богатые торговые и промышленные города, имелись центры морской торговли мирового значения (Венеция и Генуя). Культ наживы и предприимчивости. Смесь монархических, республиканских и демократических традиций (так во времена Макиавелли флорентийское правительство сменялось каждые два месяца и избиралось из граждан по жребию). Сравнительно мало страдала Италия от характерной для Европы того времени “феодальной раздробленности”, страна была разделена на небольшое число по европейским меркам тех времен мощных государств (монархий и республик). Междоусобные войны не отличались свирепостью, во всяком случае крупные центры страдали мало – от неприятностей предпочитали откупаться (средств хватало). По современным либеральным понятиям, если в Италии XIV-XV вв. Капитализм еще и не принял законченные формы, то имел к тому все предпосылки. И вдруг в XVI веке все рухнуло…. И нельзя сказать, что некие могучие сторонние силы (типа “феодальной реакции”), осознанно или нет, погубили нарождающийся в Италии европейский капитализм. Нет, скорее итальянский капитализм как-то… не сложился. Италии не хватило критически важного условия – Национального государства, итальянской Нации. Без этого протокапиталистическая конструкция оказалась крайне неустойчивой, и развалилась в результате предложенных историей испытаниях на прочность – не выдержала первого серьезного стороннего натиска, выказала неспособность к упорному сопротивлению.

Макиавелли стал свидетелем победоносного похода в Италию французского короля Карла VIII, положившего начало уже упомянутым итальянским войнам. Выявилась недееспособность итальянской политической системы и несостоятельность государственности вообще. Италия надолго превратилась в поле боя для соседних держав, и, в конце концов, утратила политическую самостоятельность. Как итальянского патриота Макиавелли крайне огорчало положение его родины, и он искал спасение в политических и социальных преобразованиях.

Пересказывать содержание “Государя” не буду (его должен знать каждый культурный человек, по крайней мере, тот, кто интересуется политикой). Диалектика Макиавелли не сводится к одному-другому положениям, которые можно просто сформулировать. Однако в контексте нашей темы следует сказать: Макиавелли приходит к доктрине построения национального государства.

Сразу оговоримся, что Флорентиец, конечно, ни к каком смысле националистом не был (однако к предтечам Национализма его отнести можно). Внешне для Макиавелли не характерен фирменный “националистический” стиль противопоставления “итальянцев” иным народам [12] (в то же время он безусловный итальянский патриот, озабоченный утверждением в Италии единого дееспособного государства). Причина “национальной терпимости” Флорентийца не может быть сведена к тезису о несвойственной Титанам Ренессанса “национальной узости”. В то время напрочь отсутствует само понятие “нации” в современной трактовке, еще не сформулировано даже идеологическое представление о предмете (в политико-идеологическую реальность Нация воплотится только к концу XVIII века в эпоху Французской революции). Тем не менее, национальные симпатии Макиавелли очевидны, он настойчиво рекомендовал Государю опираться на народ, а не на знать (которая не обязательно только “феодалы”). Флорентиец полагал лучшим решением установление гражданского равенства в духе республиканского Рима. Главное же отличие концепции Макиавелли от европейских национализмов XVII-XIX вв. в том – укажем, несколько забегая вперед, - что проект Макиавелли в своей основе является не полит-экономическим, а исключительно социально-политическим. Позднее осуществленные проекты построения Национального государства и формирования Нации опирались на ту или иную разновидность либеральной идеологии, любая из которых исходит из приоритета социально-экономических институтов как предпосылок и фундамента (базиса, кто помнит марксизм) рациональных общественных отношений и адекватного мировоззрения.

Фундаментальная идея макиавеллизма следующая. Отставной Флорентийский Секретарь имел интеллектуальное мужество быть последовательным гуманистическим мыслителем, и предположить, что природа Народа и Государя одинакова. Причем именно гуманистическая природа, т.е. индивидуалистические человеческие мотивы социально значимых поступков. [13]

“Различие в их действиях порождается не различием их природы – ибо природа у всех одинакова, а если у кого здесь имеется преимущество, то как раз у народа, - но большим или меньшим уважением законов, в рамках которых они живут”. /Макиавелли “Рассуждения о первой декаде Тита Ливия”/

Макиавелли приходит к выводу, что “народные массы мудрее и постояннее государя”, но только в благоустроенном государстве, которое имеет хорошие законы.

“… ибо если мы сопоставим все беспорядки, произведенные народами, со всеми беспорядками, учиненными государями, и все славные деяния народа со всеми славными деяниями государей, то мы увидим, что народ много превосходит государей в добродетели и в славе. А если государи превосходят народ в умении давать законы, образовывать гражданскую жизнь, устанавливать новый строй, то народ столь же превосходит их в умении сохранять учрежденный строй. Тем самым он приобщается к славе его учредителей”. /“Рассуждения…”, гл.LVIII /

Ключевая идея Макиавелли, которому вообще не свойственны никакие “народнические” иллюзии, заключается в том, что необходима эпоха “национальной” диктатуры:

“Итак, можно сделать следующий вывод: там, где [человеческий] материал не испорчен, смуты и другие раздоры не приносят никакого вреда; там же, где он испорчен, не помогут даже хорошо упорядоченные законы, если только они не предписываются человеком, который с такой огромной энергией заставляет их соблюдать, что испорченный материал становится хорошим. Однако я не знаю, случалось ли это когда-либо и вообще возможно ли, чтобы это случилось. (…) Причина этому та, что не существует столь долговечного человека, чтобы ему хватило времени хорошо образовывать город, бывший долгое время плохо образованным. И если чрезвычайно долголетний правитель или же два поколения доблестных его наследников не подготовят город к свободной жизни, то, как мною было сказано выше, он неминуемо погибнет, если только его не заставят возродиться великие опасности и великая кровь. Ибо сказанная развращенность и малая привычка к свободной жизни порождаются неравенством, царящим в этом городе, и желающий создать в нем равенство неизбежно должен был бы прибегнуть к самым крайним, чрезвычайным мерам, каковыми немногие сумеют или захотят воспользоваться”. /“Рассуждения…”, гл.XVII /

Как видим, Макиавелли довольно точно предвидит, что для формирования Нации из “развращенного народа” потребуется не менее трех поколений. И меры для “обновления порядков” потребуются крутые, поскольку “недостаточно использования обычных путей, так как обычные формы стали дурными – здесь необходимо будет обратиться к чрезвычайным мерам, к насилию и к оружию, и сделаться прежде всего государем этого города”.

Однако демократический институт чрезвычайной власти – диктатура или тирания – не представляются Макиавелли подходящим средством для решения задачи:

“Поскольку же восстановление в городе политической жизни предполагает доброго человека, а насильственный захват власти государя в республике предполагает человека дурного, то поэтому крайне редко бывает, чтобы добрый человек пожелал, даже преследуя благие цели, встать на путь зла и сделаться государем”. /“Рассуждения…”, гл.XVII /

А по сему разумнее всего на переходный период установить власть монархическую.

“Из всего выше сказанного следует, что в развращенных городах сохранить республику или же создать ее – дело трудное, а то и совсем невозможное. А ежели все-таки в них пришлось создавать или поддерживать, то тогда необходимо было бы ввести в ней режим скорее монархический, нежели демократический, с тем, чтобы те самые люди, которые по причине их наглости не могут быть исправлены законами, в какой-то мере обуздывались властью как бы царской. Стремиться сделать их добрыми иными путями, было бы делом крайне жестоким или же вовсе невозможным”.

Замечу, речь идет об “обуздании наглости” не народа, но знати. Отметим также, что Макиавелли правильно предвидит эпоху “национальных монархий”, “просвещенных абсолютизмов”, создавших в Западной Европе XVII-XVIII веков Национальные государства.

В трудах Макиавелли можно найти прообразы многих будущих европейских социально-политических доктрин, возникших и утвердившихся на Западе 3-4 века спустя: либерализма, социализма [14], абсолютизма, конституционной монархии, либеральной демократии с ее “разделением властей” и взаимным контролем на основе политической конкуренции “ветвей власти”, фашизма, … да мало ли еще чего.

Существует упорное предубеждение, что макиавеллизм – это технология беспринципного политического интриганства в целях достижения личной власти. А ведь Макиавелли скорее стремился определить пределы цинизма и зла в политике. Но главное его открытие не в аморальных “политтехнологиях”, Макиавелли в духе гуманистического мировоззрения описал политический субъект Нового времени Запада. Его “государь” это и есть обобщенный персонализированный субъект политики – личность, политическая организация, партия, монарх, государство и кто угодно. Макиавелли выразил квинтэссенцию политической философии и этики гуманистического Запада (действительно и поныне, разве что стало изощреннее):

“Излишне говорить, сколь похвальна в государе верность данному слову, прямодушие и неуклонная честность. однако мы знаем по опыту, что в наше время великие дела удавались лишь тем, кто не старался сдержать данное слово и умел, кого нужно, обвести вокруг пальца; такие государи в конечном счете преуспели куда больше, чем те, кто ставил на честность”. (…)

“… разумный правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это вредит его интересам и если отпали причины, побудившие его дать обещание. Такой совет был бы недостойным, если бы люди честно держали слово, но люди, будучи дурны, слова не держат, поэтому и ты должен поступать с ними так же. А благовидный предлог нарушить обещание всегда найдется. Примеров тому множество: сколько мирных договоров, сколько соглашений не вступило в силу или пошло прахом из-за того, что государи нарушали свое слово, и всегда в выигрыше оказывался тот, кто имел лисью натуру. Однако натуру эту надо еще уметь прикрыть, надо быть изрядным обманщиком и лицемером, люди же так простодушны и так поглощены ближайшими нуждами, что обманывающий всегда найдет того, кто даст себя одурачить”. (…)

“… государю нет необходимости обладать всеми названными добродетелями, но есть прямая необходимость выглядеть обладающим ими. Дерзну прибавить, что обладать этими добродетелями и неуклонно им следовать вредно, тогда как выглядеть обладающим ими -- полезно. Иначе говоря, надо являться в глазах людей сострадательным, верным слову, милостивым, искренним, благочестивым -- и быть таковым в самом деле, но внутренне надо сохранить готовность проявить и противоположные качества, если это окажется необходимо. Следует понимать, что государь, особенно новый, не может исполнять все то, за что людей почитают хорошими, так как ради сохранения государства он часто бывает вынужден идти против своего слова, против милосердия, доброты и благочестия. Поэтому в душе он всегда должен быть готов к тому, чтобы переменить направление, если события примут другой оборот или в другую сторону задует ветер фортуны, то есть, как было сказано, по возможности не удаляться от добра, но при надобности не чураться и зла”. /“Государь”, гл.XVIII /  

* * *

Протестантизм

“Summum bonum [высшее благо] этой этики прежде всего в наживе, во все большей наживе при полном отказе от наслаждения, даруемого деньгами...; эта нажива в такой степени мыслится как самоцель, что становится чем-то трансцендентным и даже просто иррациональным по отношению к “счастью” или “пользе” отдельного человека. Теперь уже не приобретательство служит человеку средством удовлетворения его материальных потребностей, а все существование человека направлено на приобретательство, которое становится целью его жизни. Этот с точки зрения непосредственного восприятия бессмысленный переворот в том, что мы назвали бы “естественным” порядком вещей, в такой же степени является необходимым лейтмотивом капитализма, в какой он чужд людям, не затронутым его веянием”. М.Вебер

В истории Запада национальные государства всегда конфликтовали с католической церковью. В Европе наиболее острая фаза борьбы относится к XVI-XVII вв., это эпоха Реформации и Контрреформации – восстаний против католицизма, жестоких истребительных войн между католиками и протестантами (как гражданских, так и коалиций государств), от которых особенно сильно пострадала Германия. Нарождающиеся национальные государства стремятся взять под контроль свою часть католической церкви, утвердить и отстоять свой внутриполитический “национальный” суверенитет. В XVI веке английский король Генрих VIII создал подчиненную королевской власти англиканскую церковь (в 1534г. английский парламент провозгласил короля главой церкви). В 1870-х гг. Бисмарк объявил “культуркампф” против католиков Баварии. В США и до настоящего времени составляющие большинство протестанты изрядно предубеждены на счет католиков.

Единственно формальное исключение из общего правила для Национальных государств составила Франция, где в войне с гугенотами победили католики. Однако фактически еще со Средних веков для французских королей римские папы не были серьезным политическим конкурентом внутри страны, а в XIV веке Франция прямо контролировали Святой престол (авиньонское пленение пап). С давних пор собственные государственные интересы для властей Франции имели абсолютный приоритет по сравнению с лояльностью католицизму. В ходе итальянский войн Франция легко открыто входила в союз с Османской империей против европейских христианских стран, в тридцатилетней войне католическая Франция выступила на стороне протестантской коалиции. Католическая церковь не была помехой французскому национальному государству, т.к. находилась в подчинении у светских властей (по крайней мере, влияние национального государства было решающим). Отказываться от католичества не имелось веских государственных резонов. Вот, правда, Робеспьер пытался сочинить и насадить некий новый религиозный культ, но безуспешно.

С другой стороны, гугеноты ослабляли государственное единство Франции. Французский протестантизм поддерживал дух этнического сепаратизма и сопротивления верховной власти. Аристократия, стремившаяся вернуть дворянству феодальные права и привилегии, урезанные центральной (королевской) властью, видела в протестантизме орудие противостояния национальному государству. Борьба католиков и протестантов во Франции, чередуясь беспощадным взаимным истреблением и политическими компромиссами, завершилась при Людовике XIV. В 1685г. во Франции начаты новые преследования протестантов, около 400 тыс. гугенотов эмигрируют из страны, и французский протестантизм окончательно утрачивает влияние.

Принципиальная враждебность национальных государств римским папам имела веские политические основания. Католицизм с его всемирной иерархией и глобальными интересами являлся препятствием идеологической и политической консолидации нарождающихся национальных государств (конкурентом как в международных отношениях, так – что важнее – соперником национального государства внутри страны). Макиавелли прямо говорил: “Церковь держит нашу страну раздробленной”. /“Рассуждения…”, гл.XII /

И там же обличал католическую церковь:

“… дурные примеры папской курии лишили нашу страну всякого благочестия и всякой религии, что повлекло за собой бесчисленные неудобства и бесконечные беспорядки, ибо там, где существует религия, предполагается всякое благо, там же, где её нет, надо ждать обратного. Так вот, мы, итальянцы, обязаны Церкви и священникам прежде всего тем, что остались без религии и погрязли во зле”.

Правда, смысл и социальное значение религии Макиавелли понимал в гуманистическом духе, т.е. социально-прагматически:

“… главам республики или царства надобно сохранять основы поддерживающей их религии. Поступая так, им будет легко сохранить государство свое религиозным, а, следовательно, добрым и единым. Им надлежит поощрять и умножать все, что возникает на благо религии, даже если сами они считают явления эти обманом и ложью. И им следует поступать так тем ревностнее, чем более рассудительными людьми они являются и чем более они сильны в познании природы”.

Протестантизм в противоположность католичеству изначально принял национальный характер, поскольку к тому наличествовали все предпосылки. Кроме объединяющей протестантов ненависти к католикам, у них отсутствовали международная вертикальная иерархия и всеобщая жестко обязательная религиозная доктрина. Различие направлений и версий протестантизма в решающей мере обусловлено особенностью решаемых местных национальных проблем. Протестантские структуры представляли собой не церковь, но конгломерат самоуправляющихся общин и сект, в лучшем случае, объединенных на национальном уровне. Организационно протестантские служители как правило подчинялись светским властям либо сильно от них зависели. Даже когда протестантизм брал верх над собственно государством и протестантские идеологи и функционеры целиком подчинял своему влиянию светскую власть, то и тогда такого рода режимы трудно признать теократическими, поскольку протестантские доктрины и верования имеют существенно мирской характер, превалируют национально-политические интересы. В общем случае можно утверждать, что исторически протестантизм в качестве национальной “религии” послужил идеологической базой образования национальных монархий.

Было бы некорректным упрощением свести феномен протестантизма исключительно в политико-идеологическую плоскость. Бесспорно, имеются и иные весьма важные измерения проблемы, часть из которых мы коснемся. Постаравшись не затрагивать вопросов теологии.

В известном смысле “протестантские” тенденции существовали в католической Европе издавна, “всегда”. Яркий пример секта вальденсов (“лионские бедняки”), возникшая в конце XII века [15]. В XVI веке авторитет католицизма в глазах некоторых народов Европы оказался подорван, их правящие элиты разочаровались в католической церкви, и протестантский дух стал брать верх. Идеологические сдвиги привели к масштабным социальным потрясениям: народным восстаниям и гражданским войнам, вызывающему деспотизму правителей (ежели б русские хорошенько знали деяния европейских монархов современников Ивана IV Васильевича, то прозвали бы своего царя Добрым).

Принято считать протестантизм, “протестантскую этику”, аутентичным выразителем духа Капитализма. Трудно спорить. Однако столь же верно, что в протестантизме изначально присутствует и социалистический дух (на что, к сожалению, редко обращают внимание). В подтверждение можно привести свирепые протестантские крестьянские войны в Германии (1524-25гг.). На начальном этапе Реформации среди протестантов большим влиянием пользовались анабаптисты (особенно среди низов общества). Кроме исповедания крайних форм протестантизма (вплоть до пантеизма), анабаптисты выступали за коллективные формы собственности, социальное равенство, уравнительность и вообще ставили целью строительство Царства Божьего на Земле. В 1534г. анабаптисты захватили власть в городе Мюнстере и провозгласили его Новым Иерусалимом. Отменили деньги, все товары и произведенная продукция поступали в общую казну и распределялись. Князь-епископ Мюнстера начал войну с повстанцами. Погиб руководитель движения (по убеждению анабаптистов пророк, осенений духом Божиим). Его преемник, также пророк, установил жесткий террористический режим, уничтожал неподобающие книги, ввел общность жен, а себя окружил гаремом. В 1535г. Мюнстер пал, его жители и защитники истреблены, руководителей Мюнстерской коммуны жестоко пытали и казнили. Анабаптисты были разгромлены, их преследовали и католические, и протестантские власти всей Европы. Однако идеи социального равенства в протестантизме не исчезали никогда, хотя в дальнейшем утратили социальную агрессивность, и принимали скорее пацифистский характер (квакеры, например).

С точки зрения меркантилизма протестантизм не внес в христианство Запада ничего принципиально нового. Раньше европейцы верили в силу индульгенций и надеялись откупить у Бога свои грехи. Потом верить перестали – негодный товар! – и из тех же глубоко меркантильных соображений потребовали “дешевой церкви”. Новое в протестантизме по отношению к католичеству – его гуманистические основания.

На первый взгляд это странное утверждение. В противоположность католикам протестанты отрицают свободу воли и настаивают на изначальной предопределенности Богом души каждого человека к спасению или гибели вне зависимости от его дел и веры (в наиболее последовательной кальвинистской трактовке, лютеранство считает единственным и достаточным условием спасения души христианина его личную веру в Бога). Где же тут место гуманизма? По мнению протестантов признаком избранности человека к спасению служат его мирские успехи (обогащение, главным образом). Материальный мир, богатства есть милость Божья, и долг христианина ими правильно распорядится, - рачительно преумножить. Протестанты сумели увидеть свой христианский религиозный долг в стремлении к богатству, а Христа признали покровителем коммерции. Сам факт протестантского процветания – укоризна неугодным Богу грешникам. Стремиться к материальному успеху следует не с целью вкусить развратных удовольствий, - образ жизни протестанта аскетичен, - но ради свидетельства богоизбранности. Вообще, ощущение собственной избранности и особенной правоты играло в протестантских общинах (преимущественно кальвинистского толка) весьма значительную роль.

Говоря о протестантизме, следует иметь в виду известную трудность, что не существует единого протестантского учения, а скорее – спектр доктрин, имеющих основой исходную общность мировоззрения. Специально не оговариваясь, мы будем ориентироваться на кальвинизм, сыгравший в протестантизме важную структурообразующую роль (как в идеологии, так и социальной организации). На протяжении XVI-XVII вв. кальвинизм наиболее влиятельное международное течение протестантизма (радикальное политически, фанатичное религиозно). С XVIII в. значение кальвинизма заметно уменьшается, как, впрочем, падает актуальность вопросов вероисповедания вообще.

Возвращаясь к связи гуманизма и протестантизма. Гуманисты подготовили Реформацию: идеологически разложили и морально дискредитировали католичество. Однако утвердится непосредственно в социальной реальности атеистическое гуманистическое мировоззрение не могло, т.к. не находило адекватного социального выражения. Христианство являлось всеобщей моральной санкцией Средневековой Европы. Разложение христианства влекло страшную деградацию общества. Метафизически нелепая химера “христианского гуманизма” - стремится наполнить христианские формы гуманистическим содержанием - не имела никаких шансов. Протестантизм, с одной стороны, есть реакция гуманистического сознания на религиозную парадигму Средневековья, а с другой, формой социальной утилизации Христианства гуманистической доминантой Запада. К слову сказать, многие видные протестантские деятели Реформации начинали как гуманисты или первоначально находились под влиянием гуманистической философии.

Религия невозможна без личного Бога, без признания существования Божественной Личности, без потребности личного общения человека с Богом. Веруя в предопределение, отрицая свободу воли, протестанты по существу отказывают человеку в общении с Богом в этой жизни. Протестантизм, действительно, более этическая система, нежели религия. Связи с христианством, его мифологией и риторикой, сохранены формально, - как привычные для масс суеверия, “исторические традиции”. Протестантские верования могут быть сколь угодно фанатичны, но в своей основе они не религиозны. В пределе, протестантизм не столько не христианство, сколько не религия.

Не следует понимать дело так, что протестанты это такие лицемерные люди, коварно маскирующиеся свой латентный атеизм христианским богословием. Вовсе нет, протестанты могут быть (и есть) милыми, добрыми, искренне верующими людьми, “христианами”. Однако протестантская доктрина и протестантское мировоззрение направлены на приоритет мiрской жизни, стремится ограничить вмешательство Христианства в социальную жизнь. Сама мiрская жизнь человека для протестантизма сакральна.

Начинаясь как гуманизация христианства, протестантизм впоследствии враждовал с гуманизмом (как разлагающей общество атеистической философией). Так Кальвин публично обвинял (справедливо) католических иерархов в покровительстве гуманистам, а католических теологов изобличал в увлечении гуманистической философией, несовместимой с христианской верой. Со своей стороны многие гуманисты, столкнувшись со свирепыми протестантским тоталитаризмом, предпочли ему католицизм.

Для примера кратко напомним историю зарождения кальвинизма. Инициатором и первым вождем швейцарской реформации был Ульрих Цвингли (1484-1531). Получил образование в гуманистическом духе, преподавал латинский язык в базельском университете. В 1524-25гг. завершил протестантскую реформацию в Цюрихе, вскоре цвинглианство распространилось в других городах Швейцарии. По менталитету Цвингли был рациональным гуманистом, по убеждениям – близок пантеизму (фактически, разновидность атеизма). Погиб в войне между швейцарскими кантонами.

Следующий признанный вождь швейцарских протестантов – знаменитый Жан Кальвин (1509-1564). Родился во Франции, по образованию филолог и правовед. В молодости увлекается гуманистической философией, был близок кружку гуманистически настроенных (в духе “христианского гуманизма”) интеллектуалов. Им покровительствовала сестра короля Франциска I Маргарита Наваррская. Из-за преследований протестантов в 1534 г. эмигрирует из Франции, в 1536 г. оказывается в Женеве, где добивается необыкновенного авторитета. В 1538 г. политические друзья Кальвина терпят поражение на выборах в магистрат, и Кальвина изгоняют из Женевы. Однако в 1540 г. партия Кальвина одерживает реванш, и в 1541 г. он возвращается в Женеву. До конца жизни Кальвин фактически правит городом, заслужив славу “женевского папы”. Хотя никаких значительных государственных постов не занимает, вообще долгое время проживая в Женеве в неопределенном статусе французского эмигранта.

Кальвинистское вероучение формируется в оппозиции католицизму и одновременно в полемике с “народной реформацией”, осуждая эксцессы анабаптизма (в своем роде социалистическое направление протестантизма). Жизнь женевских граждан жестко регламентировалась (это общая тенденция для протестантских общин, для которых вообще характерен деспотизм). Надзор за частной жизнью осуществляли проповедники и старейшины (это такая государственная должность). Были запрещены танцы, театральные представления, азартные игры, смех на улице. Регламентировались одежда, еда, личная жизнь. Поощрялось накопительство в сочетании с личным аскетизмом. Нерабочие дни – воскресенья, предназначались не для праздности, а молитв и религиозного воспитания детей. За произнесение кощунств и богохульных ругательств строго наказывали. В Женеве пытались даже закрыть трактиры, и заменить их собранием граждан для религиозных бесед (под присмотром властей, разумеется). Был случай, в 1546 г. ряд высших должностных лиц Женевы были осуждены за участие в танцах, они принесли публичное покаяние.

Протестантский тоталитаризм никак не может быть списан лишь на фанатизм Кальвина и его сподвижников (Кальвин как юрист пытался ввести местную самодеятельность в правовые рамки), ведь пасторы назначались магистратом, и окончательное решение вопросов вероисповедания было за светскими властями. Таково было господствующее настроение народа. Распространено мнение о жестокости католиков в борьбе с Реформацией. Однако жестокость религиозных войн во многом была спровоцирована протестантами, которые сами по себе отличались изрядной свирепостью и грубым фанатизмом. Практиковали оскорбительные для католиков массовые варварские погромы и грабежи католических церквей и монастырей, пытки, казни еретиков, а ведьм сжигали куда усерднее инквизиции. В целом протестантский обскурантизм градусом намного превосходил Средневековый католический.

Таким образом, исторически насаждение первичных ценностей капитализма шло отнюдь не путем общей либерализации общества.

Наивно представление, что капитализм естественным образом вырастает из предоставленных самим себе частных инициативы и собственности (есть порождение исключительно свободной рыночной стихии). Частная собственность служит частным интересам, как их понимает сам субъект, а цель и критерий Капитализма – накопление Капитала. Капитал это не столько некое общественное богатство, но социальный институт, который не может быть оставлен на произвол частных лиц. Этот социальный институт выше “частной собственности”, которая играет по отношению к принципу накопления Капитала подчиненную, вспомогательную роль (даже мера потребления в капиталистическом обществе оправдывается наиболее эффективной капитализацией экономики). Внимательный беспристрастный анализ показывает, что у крупнейших корпораций Запада нет того частного “собственника”, как его привычно трактует либеральная идеология (включая социалистическую). Хозяева, управляющие есть, а полноправного частного собственника нет и быть не может. Остался только собственник символический (так называемый акционер, инвестор, озабоченный не управлением “своим” предприятием, а, главным образом, биржевой спекуляцией акциями). Ограничение (или даже отмена) частной собственности на средства производства, чем грезит марксизм, не в состоянии поколебать сам Принцип капитализма. Западный социализм, как к нему указывает путь марксизм, это есть Капитализм, окончательно освободившийся от пут частных интересов. Уже сейчас крупные корпорации Запада не являются подлинно “частными предприятиями”.

У К.Крылова в книге  “Перед белой стеной” встречается любопытное наблюдение:

БОЛЬШЕВИЗМ является у нас единственным аналогом "протестантской этики"; все остальные когда-либо здесь бывшие идейные системы на эту роль не подходят. Напротив, этос ленинизма как раз таков.

Ленин, кстати говоря, под конец жизни начал осознавать это. Его настойчивые призывы к коммунистам вплотную заняться экономической деятельностью не означали, что они должны были похерить свои убеждения. Напротив (в духе любимой им диалектики), они должны были заняться капиталистической деятельностью, оставаясь коммунистами и работая "для народа".

Антибуржуазный настрой большевизма тоже был как нельзя более кстати: имелся в виду не "дикий капитализм", а какой-то вариант чего-то более сложного. Общенародная собственность должна была только укрепляться.

Собственно говоря, в этической системе нашего типа играть в денежные игры "для своего кошелька" все же предосудительно. Но вполне возможен (и даже чрезвычайно эффективен) "капиталист для других", личность героическая и достойная всяческого уважения.

Пожалуй, следует поправиться, что наиболее близким аналогом “протестанткой этики” в русской истории был не большевизм вообще, а сталинизм. Только люди коммунистической идейности были способны обслуживать победивший в России в 20-30-х годах – по определению самого Ленина – “государственный капитализм” [16]. Индустриализация, романтика создания промышленности ради промышленности – это и есть бескорыстно служение Капиталу. То, что наша либеральная интеллигенция (реформаторы!) высмеивали пафос первых пятилеток и энтузиазм советских “героев труда”, лишь свидетельствует насколько вся эта симулирующая капитализм публика далека от цивилизованности и не понимает, что настоящий Капиталист служит не самому себе, но Капиталу (в его собственном понимании, в конце концов, - Народу).

То, что для народа (обывателя) есть интересы, которыми он по жизни руководствуется, для правящей элиты в здоровом обществе – Принцип, которому она служит. Так на Западе меркантилизм (прагматизм) обывателей преломляется правящей элитой в Служение Капиталу. Протестантизм освящает это служение как религиозный долг.

Сами сталинисты нисколько не сознавали своей подлинной капиталистической природы (в этом была их слабость). Мысль Ленина о советском социализме как разновидности государственного капитализма не то что бы скрывалась, а просто не была никем востребована. И по сию пору пребывает в идеологическом забвении. К слову сказать, важнейшей причиной идеологического и политического крушение сталинистов, стремительного поражения от хрущевцев (именуемых в просторечии “шестидесятниками”) является именно такая их “несознательность”, т.е. непонимание своей настоящей роли, ложность идеологических установок. Правда, протестанты тоже считали и считают себя “христианами” и апеллируют к Библии, Христу. Несмотря на то, что гуманистическая природа протестантизма не только в принципе противоречит христианству, но и противоположна любой религии вообще. Атеистический большевизм-сталинизм потенциально гораздо более адекватен Капитализму, нежели даже хваленая “протестантская этика”. Можно справедливо заметить, что сталинизм идеологически довольно извращенный особо служения Капиталу, но ведь и протестантизм (через утилизацию христианства) не многим прямее.

Так что если коммунизм “религия”, то протестантского толка.

Сталинский СССР конца 40-х начала 50-х годов по духу стоял к Капитализму гораздо ближе, чем Российская Федерация времен расцвета “либерального капитализма” (это утверждение верно даже в отношении многих сугубо социально-экономических аспектов). В ту эпоху СССР более всего напоминал гигантскую государственную транснациональную корпорацию.

Служение Капитализму, как и любое Служение вообще, требует известного самоотречения и бескорыстия. Наши “либералы” любят болтать об ограничении вмешательства государства и его чиновников в жизнь общества, и экономику в первую очередь. Эти мечтания – беспросветный вздор. Капитализм может состояться только при наличии тоталитарного навязывающего нации идеалы Либерализма либерального государства, активно насилующего народ с целью установления Свободного рынка. Чиновники такого государства должны быть не робкими служащими бессильной конторы, но фанатиками идеологии Либеральной Свободы, беспощадные жрецы Капитализма.

* * *

Либерализм и национализм

Для начала определимся в понятиях, поскольку “либерализм” в разных случаях означает разное. Так, например, американские “либералы” суть социалисты, а противостоят им приверженцы Свободного капитализма – “либертарианцы”, в европейской терминологии – “классические либералы”. Существующая путаница в понимании “либерализма”, метафизика и основы идеологии которого сформировались в XVIII в. в эпоху Просвещения, отражает исконное внутренне расщепление либеральной философии на враждебные ориентации – левую и правую, социалистическую и капиталистическую соответственно. О каком “либерализме” идет речь, приходится разбираться по контексту (в том числе историческому). Теперь либералами принято именовать скорее сторонников Свободного Рынка, т.е. капитализма. В противоположность им социалисты являются сторонниками госрегулирования и госвмешательства в экономику. И те и другие либералы (т.е. и социалисты тоже) в основе исповедуют общелиберальную метафизику: человек есть продукт социальных отношений, первичны интересы и иституты экономические, как базис определяющие общество. Сюда же можно отнести большевиков-коммунистов (которых, правда, после 1917 г. за политическую отмороженность условились исключать из либералов, и они сами себя либералами не считают, но с философской точки зрения такой подход нельзя признать оправданным).

Национальные североамериканская и французская революции конца XVIII в. проходили под общелиберальным лозунгом: Свобода! Равенство! Братство! Отметим, у социалистов всегда были проблемы со свободой, а у либералов с равенством и братством. Несколько упрощая суть дела, можно сказать, что тот или иной европейский национальный проект всегда получал либо социалистическую, либо либеральную интерпретацию.

Предвижу, многие соблазнятся предположить, что социализм воплощает гуманизм Запада, а либерализм – меркантилизм (или наоборот, в зависимости от субъективных предпочтений). В действительности гуманизм и меркантилизм лежат в основе и социализма, и либерализма, но по-разному. Для социализма общественное благо суть рост среднего благосостояния нации, а для либертарианства – увеличение возможностей индивидуального успеха (богатства). Так сказать, социалистическая Европа гордится уровнем жизни народа, а либертарианские США – количеством миллионеров (кажется, в США теперь обитает около полутора миллиона миллионеров).

Еще одна общая особенность социалистической и либеральной идеологий - универсализм: отрицание собственных этнических основ. Обе доктрины претендуют на вненациональность, и породили интернационализм и космополитизм. Оба учения отрицают как “реакционное” и стремятся разложить национальное самосознание. Интернационализм – социалистический космополитизм, космополитизм – либеральный интернационализм.

Как реакция на крайности либерализма и социализма в первой половине XX в. наблюдались попытки возвращения к корням национализма: национал-социализм. Германский национал-социализм стремился утвердить приоритет Национальных интересов, поставить общенациональное благо выше классовых интересов, нейтрализовать разлагающее на национальное единство влияние либерализма, социализма, коммунизма. И хотя нацизм без всякого уважения относился к “либеральному” наследию, в нем все же преобладала социалистическая ориентация (как, кстати сказать, и в итальянском фашизме). Напомним также, что нацизм фактически завершил формирование немецкой Нации. Попытки Муссолини образовать из итальянцев Нацию окончились неудачно.

А возможен ли национал-либерализм? Полагаем, что хотя ничего подобного до настоящего времени и не наблюдалось, нацизм с преобладающей либертарианской ориентацией имеет исторической потенциал воплотиться в реальность. Во всяком случае, в США, где либертарианство имеет глубокие народные корни, у национал-либерализма наличествует политическая и социальная почва, и при стечении обстоятельств – перспективы реализации. Можно ожидать, что в своей идеологической основе это будет общинная демократия и мужицкий (т.е. ковбойский) либерализм: народное свободное предпринимательство при покровительстве государства, нелюбовь к крупным корпорациям, протестантизм, неуклонный расизм, суды Линча и прочие институты народного североамериканского тоталитаризма.

Национализм обвиняют в “иррационализме” и в игре на бессознательных комплексах “ксенофобии” и т.п., и обвиняют совершенно несправедливо. Иррационален патриотизм (на уровне бессознательного ощущения этнической общности и солидарности со “своими”). Впрочем, патриотизм иррационален в том же смысле, как и самоотверженное отношение человека к своей семье, детям, озабоченность их общим благом, отождествление его со своими личными интересами. Национализм же как раз есть рациональная выжимка из патриотизма, и всегда выступает как прагматичная полит-экономическая программа/доктрина. Именно таков Национализм французов и англосаксов (британцев и североамериканцев). Исключение составил немецкий национализм, а поскольку именно он вызвал массу подражателей вне Запада, то и ославил национализм как феномен чуждый рационализму, и даже рациональному вообще.

В XIX в. раздробленная Германия находилась под сильным культурным и политическим влиянием французов и англосаксов. Выдвинуть свою оригинальную конкурентоспособную полит-экономическую Национальную доктрину – в противовес французскому социализму и англосаксонскому либерализму, - доктрину способную сплотить немцев в Нацию, такой возможности Германия не имела. Справедливости ради заметим, немцы создали целый спектр учений и теорий (от марксизма до либертарианской “австрийской школы”), однако, преимущественно, в порядке противостояния или реакции на заграничные идейные влияния и экспансию. На роль объединяющей Нацию национальной доктрины эти построения не годились. Поэтому немецкий Национализм вполне сознательно сделал ставку на “иррационализм” – единение нации по расовому принципу, мистику крови. То есть немецкий национализм прикрылся иррациональной риторикой. Так что иррационализм немецкого национализма относительно явного прагматизма французского и англосаксонского национализмов условен. По сути же немецкий Национализм так же вполне рационален и имеет свою социальную доктрину.

Восточными народами, стремившимися внедрить у себя Западную национальную модель общества и государства, и столкнувшихся с теми же проблемами что и немцы, по понятным мотивам перенимался именно “иррациональный” немецкий национализм. Что и сделало его столь знаменитым, а так же отождествило с национализмом вообще. Французская и англосаксонская модели перестали восприниматься как разновидности “национализма”, что не правильно.

Отметим одну существенную особенность национализма. Нации есть разновидность этносов (особенная этническая форма), но поскольку национализм в том числе является социальным и полит-экономическим проектом, то он не тождественен исходной этничности. Этнос может быть разделен разными национальными проектами. Или национальный проект может оказаться попыткой сплотить различные этносы или даже расы в единую нацию. Для французского национализма характерна культурная и гражданская ассимиляция (т.е. национальная принадлежность выводится из гражданства и культурной идентичности). США - гражданская и социально-экономическая ассимиляция (гражданские права и лучшие возможности для личного экономического успеха, - причем важно убеждение, что американские граждане обладают уникальными правами и свободами, недостижимыми более ни для кого в остальном мире). Схема такого рода национальной ассимиляции вполне работоспособна (нации такого типа принято называть “гражданскими”), но во всех ли случаях достижим конечный успех (образование устойчивой Нации), в настоящее время что-либо определенное сказать затруднительно.

* * *

Последние два века ведущие романо-германские народы трансформировались в Нации. Сами романо-германцы почти не сознают своеобразной этнической природы современной цивилизации Запада, считают ее универсальным культурным феноменом (вершиной исторического Прогресса человечества). Господствующие либерал-социалистические доктрины дружно отрицают национализм как пережиток племенного сознания. И тем не менее, иным народам следует задуматься, что многие достижения Запада имеют основанием этнические особенности и не могут быть просто скопированы.

Мы не ставили в данной работе цель решить, нуждается ли русский народ в национализме. Однако можно с уверенностью утверждать, что русская Нация, если она будет Русской, не может быть образована целиком на тех же принципах, что и Западные нации. Успешный Русский национальный проект должен отличаться от западных прототипов, учитывать этническое своеобразие русского народа. А поскольку национальное строительство акт во многом сознательный, то особенности Русского национализма следует анализировать и просчитывать заранее.

 * * *

/Пионер, июнь 2000, сентябрь 2001, май-август 2002/

 


Norg-small BrK-small